В тени дремучего леса висела предрассветная тьма. Русская плясовая Анна приехала на рассвете к райцентру, и первым её встречали подереванные сумраком окна - будильники без солнца. Водитель автобуса склонился над чихающим мотором, словно простуженным путешественником послевоенного пути....
Тогда старцы стали спрашивать его: “С кем ты, отец, беседуешь?”
Он отвечал: “Вот пришли Ангелы взять меня, а я прошу, чтобы на несколько минут
оставили меня для покаяния”. Старцы сказали ему: “Ты, отец, не имеешь нужды в
покаянии”. А он отвечал им: “Нет, я уверен, что еще и не начинал покаяния”. А
все знали, что он совершен. Вдруг лицо его опять просияло подобно солнцу. Все
пришли в ужас, а он говорит им: “Смотрите, вот Господь... Он говорит: несите ко
Мне избранный сосуд пустыни”... И тотчас он предал дух и стал светлым, как
молния.
Антон повел
носом, испытывая какими ароматами наполнена его ночная келлия. Увы, благоухания
не было, и лишь не вынесенное загодя ведро простодушно опорожняло в воздух
запахи помоев. Вот тебе наша жизнь! Антон поморщился и тут же задумался: любит
ли он смерть? Полно, можно ли ее любить? Не есть ли это изощренная форма
духовного мазохизма? Но с другой сторону — это закон, подавляющий
неизбежностью. Не есть ли забвение его безумием? Да, помнить — понятно, но
любить? Что-то в этом не так… Но Мармеладыч? Ведь он искренний человек, не
может же он… (ниже, как подземный ручей, струился поток под названием
""Мармеладыч"": его слова, мысли, его улыбка, движение плеч, сухие,
желтоватые ладошки; поток этот касался его, Антона, размышлений — не
вмешиваясь, не тревожа, но лишь чуть-чуть недосадливо покалывая).
Мармеладыч таким образом возвышает себя? Ведь смерть всех уравнивает — она для
всех. Может быть, для него это форма самоутверждения? Да, но пред кем? Перед
ним, Антоном? Это возможно.
перед ней? Да и Шкаф лишь кулак перед носом способен понять. Для него это все
пустые слова. Но ведь слушает? Опять и опять приходит и слушает. Что во всем
этом? Какая тайна? Вечная жизнь? Да… она есть, есть… Но ведь она — как пещера с
сокровищами из сказки: руки не просунешь, что бы взять или хотя бы потрогать,
да и представить трудно? Но все равно — вечная жизнь… Для Мармеладыча — она
иное, чем для него, Антона, да и для других… А если он может представить и даже
потрогать? Может быть так? Ладно, завтра к Мармеладычу…
Захотелось
сделать это немедленно, сейчас же.
одевается и идет прочь из этого дома, города… (ведь, безспорно, Мармеладыч —
это не ""город"", это ""вне""). Не удалось: и в воображении
дверь, криво отштампованная с той стороны номером ""46"", не желала
открываться.
