В мире личных владений и тайных коридоров, где каждый звезды имеет свой собственный небосвод, де Аль-Империал — шеф Поль Гарселя, наблюдает за своим клиентом с интересом. Внезапно разрываются улицы, как струны в гитарном ансамбле, а Гарсель улыбается, растворяясь в весеннем свете и легкометражке. Здесь каждый шаг и каждая отмеченная метка имеют значение....
— Спасибо, Тревис, — сказал Джастин и благодарно похлопал Юргенсона по плечу. — Что касается Рутберга. Есть у него и основная, хорошо укрепленная берлога в Сенд-Энде.
— В Сенд-Энде? Что там сейчас?
— Что и раньше — прачечные. Целый квартал прачечных, с той лишь разницей, что раньше мыльная вода стекала по канавам в море, а теперь по трубам в очистные сооружения.
— Ну хоть что-то изменилось, — кивнул Юргенсон.
41
Уже вторые сутки Рутберг пребывал в неведении относительно того, где находится Тревис Юргенсон — главный его противник в борьбе за побережье.
Рутберг оплачивал целую армию разгильдяев, которых развезли по всем приморским дорогам, однако сведения поступали отрывочно, и по ним нельзя было составить хоть сколь-нибудь внятной картины.
Кто-то сообщал, что на крышу отеля «Лорд-Палас» садился вертолет Юргенсона, другие уверяли, что тот прибыл на яхте, стоявшей на рейде напротив старого мола. Однако все это оставалось непроверенными слухами, и Рутберг не знал ни о теперешнем местонахождении Юргенсона, ни о том, получил ли тот какие-либо ранения во время покушения.
Поначалу он думал, что с конкурентом покончено, но позже стало известно, что Юргенсона видели в следственном управлении, а это значило, что покушение не удалось.
В приоткрытую дверь большой комнаты, которую Рутберг любил называть кабинетом, заглянул Бенетон, служивший главе банды и компаньоном, и телохранителем. Все тело Бенетона — даже лицо — было покрыто татуировками. Рутберг к этому давно привык, но когда у них были какие-то дела в городе, Бенетону приходилось пользоваться театральным гримом.
Рутберг неоднократно предлагал коллеге убрать эту роспись хотя бы с лица, но Бенетон отвечал категорическим отказом, говоря, что не предаст своей юности, которая началась и закончилась в тюремных застенках.
— Чик, я хочу вмазаться, — сказал Бенетон, посматривая на емкость в виде бочонка, стоявшую на столе среди смятых пивных банок и упаковок от соленых орешков.
— Сегодня нельзя, Бен, а то бы я и сам вмазался, — признался Рутберг.
— Сегодня нельзя, вчера было нельзя…
— Выпей — и полегчает, я уже два дня пиво пью. Черное крепкое.
— Ссать не замучился бегать?
— Замучился, — согласился Рутберг. — Но крепче ничего пить нельзя. Пока мы в деле, нужно быть трезвыми — ставки слишком высоки. К тому же сейчас летний сезон, если не следить за нашими точками, бригадиры все разворуют.
— Разворуют, мы их на корм рыбам пустим.
