В черной паутине зловещей болотной тьмы — лишь эти глаза, холодные как лед и грустные как сердце разбитого мира. Кровь, смешанная с мерзкой грязью, затягивает тебя в бездонную яму невменяемой мракоты. Здесь каждый шаг становится ужасом, а каждое вздох — дыханием последнего выдоха....
Чего никак нельзя сказать о твоей теории, которая, как видишь, содержит логическую мину с элементом неизвлекаемости. Вот.
С этими словами Стас глубоко вздохнул и растянулся на топчане, довольный видом удлинившейся физиономии Коллекционера.
– Хе-хе, – охотник улыбнулся и покачал головой, обдумывая выдвинутый оппонентом контраргумент, – как у тебя все выходит складно да гладко. Значит, никак без совести?
– Никак.
– Угу. Стало быть, уел ты старика Кола? Меняться мне нужно, совестью обзаводиться? С тебя пример брать надо?
– Не передергивай.
– Даже не собирался. Может, так и поступлю. Только ты вот мне объясни, как это получается, что совесть не позволяет тебе удовлетворить естественные биологические потребности, но в то же время позволяет выкрутить кишки наизнанку пятидесяти тысячам муромских граждан, среди которых полно стариков, женщин и сопливых ребятишек? Ведь они тебе ничего плохого не сделали.
– Я не рассматриваю Муром как пятьдесят тысяч человек за стеной, – ответил Стас после продолжительного молчания.
– Зло? – подсказал охотник.
– Да, пожалуй.
– И это дает право отодвинуть совесть в сторонку? Тут ты не можешь отодрать одну бабу, а там с твоей подачи они будут тысячами дохнуть. А кто не подох – пойдет обслуживать вояк Легиона, если удача снова улыбнется. Легионеры вроде бы парни чистые, интеллигентные, скоро будут мечтой всех муромских недотрог. Ну а кому «счастья» не перепало, достанутся арзамасской и навашенской швали. У этой публики джентльменство не в чести.
– Хватит. – Стас сел и глотнул из фляги. – Ты ошибаешься, если думаешь, что мне плевать на всех вокруг.
"– Да ну? Я, по-твоему, настолько плох? Убийца, садист, психопат тебе не ровня? А кто ты сам теперь? Молчишь? Ладно, помогу вспомнить. – Коллекционер чуть подался вперед, сверля оппонента немигающими янтарными глазами со светящейся в глубине искоркой. – Ты – ренегат, отступник, предавший собственную расу, переметнувшийся на сторону выродков. Муромский палач – так будут называть тебя. И никто не вспомнит о растоптанной чистой любви.
