Темнота за окном усиливается, а внутри дрожит только он, Тимофей Романцев. Его последние мгновения в этом мире уходят через почту, посылаемой на далекую столицу. В сердце города сжигают письмо, но его содержание неизбежно достигнет адресата. В чемодане — все то, что важно: документы, ключи и тайный код, скрепленный вечно держащимися золотыми цепочками. На улицах столицы он чувствует знакомую мрачность ночи, но это не то место для последнего прикосновения к жизни....
Ведь два часа всего прошло, как покурил, а кажется, что целая вечность миновала. Оказывается, на фронте без табачка никак нельзя! Соскучился! И теперь, наслаждаясь, пыхтел дымом. Вполне заслуженный перекур.
— Нет, — ответил диверсант, отвернувшись.
— С чего так?
— Я не грешник, а вы не архангелы, — поморщился диверсант.
— Разобрался, значит. А я уж думал, что ты поверишь.
— А потом, я ведь неверующий.
— Атеист, значит?
— Не то чтобы атеист… Но не шибко верующий.
— А может, ты еще и коммунист? — усмехнулся Романцев.
— Говорить не стану… — скривился диверсант. — Не убедишь!
— Это как посмотреть… Знаешь, у меня завидный дар убеждения, но как-то не хочется к нему прибегать, когда можно договориться полюбовно. Будем считать, что я не слышал твоих слов. Терпения у меня достаточно, поэтому начнем сначала… Кто ты? Твоя фамилия, с какой целью и откуда именно заброшен на советскую территорию в прифронтовую зону? — Диверсант молчал.
— Можете меня сразу расстрелять, — приподнял голову диверсант, вскинув острый подбородок. — Ничего от меня не услышите.
— Расстрелять, говоришь, — усмехнулся Романцев.
— Я, товарищ капитан!
— Надеюсь, веревка в твоем хозяйстве отыщется?
— А как же, товарищ капитан, — широко заулыбался Щербак. — С превеликим удовольствием! — Развязав вещмешок, он вытащил из него пеньковую веревку. — Вот она, наша дежурная веревочка. Как говорится, как веревочке не виться, все равно конец будет! Помните, кого мы в прошлый раз на ней повесили?
— Помню, — охотно откликнулся Романцев, умело подыгрывая.
"— А в позапрошлый раз?
— В позапрошлый раз, — призадумался на секунду Тимофей, — на лицо-то помню, а как он назвался, позабыл. Но здоровущий такой диверсант был. Мордастый!
— Все так. А вот я и звание помню, и как зовут. Повалием себя назвал! Эсэсовец он был. Шарфюрер. По-нашему это будет младший сержант.
— Ну, и память у тебя, Щербак! Тебе бы в офицерах ходить.
