Начавшийся день в Аугсбурге казался обычным — жители шли по улицам, дети радовались праздникам. Но внезапно пошел снег, и мир вокруг стал мечтой о зиме: белые скатерти дорог превратились в сказочное покрывало. Андреас Майер, позаботившись о дочери Габриэль, готовил праздничный обед — и вот в этот момент его жизнь меняется навсегда....
Смартфон показывал, что все в порядке, Марго принимала ванну, а пылинки, танцующие в свете от замочной скважины, начинали надоедать однообразием движения. Шкаф стоял прям у входной двери, та скрипнула, что-то запищало, и уже через пять секунд кто-то пищащий ворвался в ставший уже привычным мир Фомы и закрыл дверь шкафа внутри.
– Фома, я тебе ничего не отдавила? – прозвучал знакомый голос.
Если бы они не сидели в засаде, то он обязательно бы заорал, но подходил час икс и крики могли испортить всю операцию.
– Встаньте с моей руки, – прошипел Фома.
– Ой, простите, – почти вжавшись в стену, ответила Маня, – а это что?
– Это моя голова, – от боли в руке слезы текли из глаз.
– Вы что, сидите? – удивилась незваная гостья.
Немного отойдя от боли, не разжимая зубы, Фома спросил:
– Что ты здесь делаешь? Я просил тебя сидеть в комнате, ты неуправляема, – возмущение переполняло его.
– Все в доме разошлись по комнатам, я потихоньку прокралась, меня даже никто не заметил.
– А пищащие тапки вы обули, чтоб наверняка нам все сорвать? – возмутился он.
– Я не подумала, – сказала Маня, переминаясь с ноги на ногу, выдавая неприятный писк."
"– Не подумала – это прям про вас, – шепотом орал Фома на нее. – Снимете вы уже их, распугаете сейчас мне всех убийц, – Маня виновато вздохнула и сняла тапки-предатели. Не так она представляла себе их романтическую засаду в шкафу. Идя сюда, она надеялась, что он ждал ее, а она после своего элегантного появления поцелует его долгим и страстным поцелуем.
– Вы еще и ноете, – прошипел Фома, – нет, вы явно не понимаете, что мы здесь не в игрушки играем, пришли, навели шуму, отдавили мне руку, средний палец, по-моему, отек и не двигается, и после всего она еще и ноет, – говоря все это, Фома встал в шкафу, сгорбившись пополам, и, несмотря на свои грозные речи, начал ее жалеть.
