В Коулских селениях известна одна дама: самая старая дева. Милочка - внучка бедняги, превратившегося в мудрого и загадочного ученого. Книжки подростка вызывают у нее непреодолимое желание листать страницы ночью, будто рисует на бумаге сны и чужие таинства. Сюжет витает между мистикой старых книг и глубокими размышлениями о жизни....
Думать о том, как она попрощалась со своим телом, не хотелось.
Забрав волосы повыше и подвязав их платком, я добрела к тому месту, где выбиралась из воды, и осмотрелась. Если за мной кто-то и наблюдал, то прятался этот человек отлично. Переживать за своё реноме не было смысла – фотоаппаратов здесь нет. А значит, моих фото «ню» мир не увидит. Внутренний голос, тоже как будто помолодевший, добавил игривое: “а жаль”!
Раздевшись догола, я залезла в прохладное глиняное месиво и, представив, что процедура эта лечебная, обложилась желтоватой массой до самого подбородка.
Вспомнив, что в прошлый раз я пролежала в глине порядком, решила не торопиться. Моя «загорелая» физиономия поможет скрыться куда лучше, чем переодевание.
К своему берегу возле лагеря я шла в хрустящей, начавшей уже осыпаться корке. Глина после высыхания побелела и легко бы заменила шпаклевку для стен. Эти свойства напоминали кое-что из наших пород, но совершенно точно, без анализа я не бралась ручаться за своё предположение.
Смывалось это «великолепие» плохо. Но результат был, и белоснежной сметаной меня назвать теперь совершенно точно нельзя. Вот тут я и поняла, что кроме мыла у меня нет зеркала. Хмыкнула, отметив, что женского в моём характере и привычках маловато. В водной глади невозможно рассмотреть качество «покрытия», но каких-то явных пятен на лице я не увидела.
— Может и к лучшему, если я явлюсь народу пятнистым оленем? – еще немного повглядывалась в отражение и решила, что толк от глины есть.
До заката я собрала все свои манатки, еще раз полистала книгу, доела сухари с колбасой и вышла в путь. Оба бурдюка теперь пригодились мне для глины. Жадность в моем прошлом мире зовётся и жабой, и домовитостью.
Полянка вдоль леса на берегу тянулась и тянулась. Пугало, что снова начнутся болота, а мы тут со своей грязью! Нам больше не надо. Но ландшафт начал меняться, и к полной темноте река моя начала круто забирать вправо.
Заночевала я в этот раз в наскоро собранном из веток гнёздышке, где постелью мне снова служили мои вещи, а одеялом – дырявая шаль. Утро не было добрым, потому что голод, поселившийся во мне с вечера, усилился.
