В Смоленске осенью 1941 года, когда война уже прижилась в душах людей, город стал центром узаконенного хаоса. Телефонограммы посылаются и принимаются беспрестанно, но каждый шаг бежит на переправу перед армией — от чиновников до обычных граждан. Время рушится, и страх превращается в повседневную атмосферу жизни. Но вот одна из таких телеграмм приказала увезти ценности и документы, что будоражит даже тех, кто уже не впервые получает такую инструкцию....
Я и боли-то толком не почуял и после еще семь верст пешком отмахал…
Васильков с Егоровым в начале разговора оставались на приличном удалении. Затем, пуская по ветру табачный дымок, стали потихоньку приближаться к свежему захоронению. Движение не укрылось от Сермягина. Покрутив головой, тот вопросительно глянул на Старцева.
— Не волнуйся, — успокоил тот. — Эти ребята со мной. Мы из МУРа.
Достав удостоверение Московского уголовного розыска, он развернул его перед ивалидом.
— Ты, Иван Лукич, верно, слышал, что отец Илларион помер не своей смертью?
— А то как же! Тут только об этом и судачат.
— Вот и мы, Ваня, хотим его найти. Очень хотим! Помоги нам, а?
— Да я бы с радостью! Только чем же? Как помочь-то? — оживился Сермягин.
— Расскажи, к примеру, давно ты был знаком с отцом Илларионом?
— Почитай, с сорок первого года. С сентября, как немец нашу оборону под Смоленском прорвал.
— А при каких обстоятельствах вы познакомились?
— Это можно рассказать, — взгляд его сразу потеплел.
— Зачем же отказывать? С покойным мы знакомы не были, но уверены: человек он был честный, правильный.
— И, главное, с доброй душой, — добавил Васильков.
Глаза у Сермягина снова повлажнели.
— Вот это вы сейчас правильно сказали, — кивнул он и принялся ковырять на бутылочном горле сургучную пробку.
— Давай помогу, — предложил Егоров.
Солдат отдал ему бутылку, стаканчик вручил Василькову. Сам же развернул газетный сверток, в котором оказался ломоть ржаного хлеба, пучок зеленого лука, головка чеснока да пара яиц.
Приняв наполненный стаканчик, Сермягин оглянулся на свежий могильный холмик, обрамленный полевыми цветами, смахнул ладонью слезу и тихо произнес:
— Земля тебе пухом, отец.
Опрокинув стопку, он отломил кусочек хлеба, понюхал и стал жевать. Потянулся к предложенной папиросе.
Старцев, Васильков и Егоров тоже поочередно помянули отца Иллариона.
Затянувшееся молчание прервал рассказ Сермягина.
— Пуля порвала мне мышцы ниже колена. Как я ни перетягивал рану обмотками, кровь все одно текла. Да так, что в башмаке хлюпало, за мной только темный след по дороге оставался.
