В Смоленске осенью 1941 года, когда война уже прижилась в душах людей, город стал центром узаконенного хаоса. Телефонограммы посылаются и принимаются беспрестанно, но каждый шаг бежит на переправу перед армией — от чиновников до обычных граждан. Время рушится, и страх превращается в повседневную атмосферу жизни. Но вот одна из таких телеграмм приказала увезти ценности и документы, что будоражит даже тех, кто уже не впервые получает такую инструкцию.
Мужчины с суровыми лицами молчали, женщины то и дело промокали глаза платочками. Присутствовали на похоронах и представители Московской епархии.
— Глядите в оба, — предупредил товарищей Старцев.
Сыщики растворились в толпе и принялись осторожно рассматривать присутствующих. Васильков уже встречался со странным типом на московском базаре, а Старцев и Егоров были знакомы с его внешностью благодаря подробному словесному портрету, составленному тем же Васильковым.
По окончании панихиды гроб с усопшим подняли и вынесли со двора. Сформировавшаяся сама собой процессия направилась в старую церковь, где предстояла процедура отпевания. Шествие дало ясную картину того, сколько народу прибыло для прощания с отцом Илларионом.
— Человек пятьсот, не меньше, — негромко поделился впечатлением Егоров.
— Я поражен, — ответил Васильков. — В Челобитьеве вместе с детьми проживает сто сорок человек. Значит, остальные пришли из окрестных сел и приехали из Москвы.
— Выходит, так…
* * *Гроб с покойным разместили посередине церкви, лицом к алтарю. По четырем сторонам разожгли лампады. Священнослужитель из Московской епархии прочитал над гробом каноны и Псалтырь. Затем начался обряд отпевания…
После заупокойной литии процессия, ожидавшая у главного входа, направилась на кладбище. Несущие гроб менялись через каждую сотню метров — благо от желающих подставить плечо отбоя не было.
— Никого похожего не заметил? — услышал Васильков шепот Старцева за спиной. Не оборачиваясь, ответил:
— Если бы заметил, дал бы знать.
— И у нас с Василием пусто…
До деревенского кладбища процессия добралась к двум часам дня. Гроб опять поставили на табуреты; знавшие отца Иллариона люди выстроились в очередь, чтобы проститься.
Вскоре над кладбищем полетела прощальная лития. Сильный и красивый голос молодого епископа из Москвы прямо-таки вынимал душу. Другой священник осыпал землей саван почившего, мужики установили сверху крышку, вбили несколько гвоздей и пропустили понизу длинные рушники.
Гроб медленно опустился в свежую могилу. Следом полетели капли елея и первые комья земли.
* * *Сыщики стояли в отдалении от могилы и наблюдали, как постепенно пустеет кладбище. Лица их были угрюмы, во взглядах — пустота и усталость. Они провели среди провожавших более полутора часов и не заметили ни одного человека, хотя бы отдаленно напоминавшего плешивого типа с пораненной правой ладонью.
В полуголодном сорок пятом году поминки в день погребения по апостольской традиции устраивались редко.
