В Смоленске осенью 1941 года, когда война уже прижилась в душах людей, город стал центром узаконенного хаоса. Телефонограммы посылаются и принимаются беспрестанно, но каждый шаг бежит на переправу перед армией — от чиновников до обычных граждан. Время рушится, и страх превращается в повседневную атмосферу жизни. Но вот одна из таких телеграмм приказала увезти ценности и документы, что будоражит даже тех, кто уже не впервые получает такую инструкцию....
Когда хоронили одиноких — провожать их, кроме соседей, было некому. Ежели хоронили таких людей, как отец Илларион, то найти средства и продукты на большое количество провожавших возможности не было. Обошлись без поминальной трапезы и на этот раз.
— Пошли, чего тут делать? — проворчал Егоров и побрел меж могилок к дороге.
Васильков оглянулся по сторонам. Возле могилы священника оставались два человека: поправлявшая вокруг холмика цветы пожилая женщина и одноногий инвалид лет тридцати, опиравшийся на самодельный деревянный костыль.
Старцев порывался покинуть кладбище вслед за Егоровым, однако в последний момент задержался.
— Подождите-ка, — негромко сказал он.
Перекрестившись, женщина направилась по кратчайшему пути в Челобитьево, одноногий солдат, сгорбившись и опираясь на костыль, остался у деревянного креста.
— Сдается, солдатик неплохо знал погибшего священника.
— Очень похоже, — согласился Егоров.
Поддержал и Васильков:
— Уж больно расстроен он его смертью. Согласно документам, родственников отец Илларион не имел. Значит, знакомец.
— Вот и я так же думаю. Пойду предложу закурить, может, вытяну чего…
* * *— Сермягин моя фамилия. Рядовой Сермягин из пятой роты 39-го запасного стрелкового полка.
— А звать как?
— Иван Лукич.
— Тезка, значит.
Быстро найдя общий язык, фронтовики пожали друг другу руки. Еще подходя к незнакомцу, Старцев с удивлением увидел текущие по его загорелому обветренному лицу слезы. Редкое явление для зрелых мужиков, прошедших войну.
— А мне и воевать-то довелось совсем малеха — с июня по сентябрь сорок первого.
"— Это что ж, так серьезно зацепило? — кивнул Старцев на пустую подвернутую штанину галифе. — Кость, что ли, раздробило?
Солдат глубоко затянулся и в сердцах выдохнул:
— Да кабы так! Ежели бы я знал, что эта сука меня без ноги оставит! Чиркнуло-то по самому мясу.
