Вадим Льдов обнаружил рано утром в луже крови: лицом вниз между столом учителя и ящиком географических карт. Его солнечный оранжевый джемпер выделялся на серых стенах класса и черных парт, придавая печальную картины атмосферу тьмы и разорения.
Квартиру поджег я, это правда, тем более что вы сами все видели, но Вадьку я не убивал, я вообще никого не убивал, и что вы все от меня хотите? Он наломал дров, а мне отвечай? Это при нем насиловали девчонку из интерната, а разбираться пришлось мне… Это он устроил здесь бардак, а все свалят на меня?! Все курили травку, а меня решили поставить крайним? Сюда, на эту квартиру, ходили все, а платить только мне? Какая-то пропойца вздумала мне угрожать!
– Успокойся, не кипятись. Поедем сейчас ко мне и поговорим. Понимаешь, вокруг вашего класса происходят очень странные вещи, и причина, как я понимаю, кроется в вас самих.
– Согласен, – выдохнул Кравцов и впервые за последнее время почувствовал острое желание выговориться.
* * *Драницына-старшая открыла дверь и без слов впустила Земцову.
Юля без слов протянула ей свое удостоверение, по которому Ирина скользнула равнодушным взглядом:
– Проходите вон туда, в комнату, я сейчас согрею чай… – и ушла, покачивая бедрами, как если бы она была на подиуме, а не в прихожей скромной квартирки с потемневшим от времени вытертым паркетом.
Бедность чувствовалась во всем, но соседствовала с чистотой, что тоже бросалось в глаза: на столе появились белоснежные чашки, промытые, без коричневого налета, как это обычно случается в домах, где люди пьют; на диване лежала подушка, а на ней – белая, чистая и выглаженная наволочка; стекла окон прозрачны до невидимости.
– Ко мне уже приходили из милиции, но я тогда была не в форме и не могла с ними говорить, – сказала Драницына, разливая по чашкам чай и разговаривая с Юлей так, словно они заранее договаривались о встрече и теперь им ничего другого не оставалось, как вести задушевную беседу.
– Вы видели Олю? Вы были у нее в больнице?
– Конечно. Я только что оттуда вернулась.
