Холодило кожу и гасило жар, который с каждым днем становился все невыносимее. Габи обнаружила серебряный ошейник, принадлежащий зверю, которого никто не мог найти. Теперь у нее было сразу два ошейника — один ласковый и другой странный, но она выбрала второй, который ей нравится больше всего....
Черный язык лизнул черную же рану. Сначала одну, потом вторую и третью. Так нормальные псы зализывают раны. Но был ли Горыныч нормальным псом? Был ли он вообще псом?
Митяй снова дернулся. Третья голова обернулась, предупреждающе оскалилась.
– Не мешай, – повторил Сева шепотом. – Он его хозяин. Понимаешь? Пусть временный, но все равно хозяин. Не мешай.
А Горыныч уже отступил, снова улегся на землю, костяная голова его беспомощно повисла на шейных позвонках, но в провалах глазниц все еще тлели красные угли.
– Что он сделал? – спросил Митяй, на коленях подползая к отцу, ощупывая, осматривая его страшные раны.
Мертвая вода, живая вода… В голове звучал почти забытый дедов голос. Если с того света нужно кого вернуть, так сначала мертвой водой надо напоить, а уж потом живой. Это была сказка, одна из множества тех, что рассказывал дед маленькому Севе. Если нужно с того света вернуть…
Мертвая вода, живая вода… Мертвая голова, живая голова… И мертвая теперь чуть мертвее, чем раньше. Не потому ли, что забрала себе чужую смерть?
Сева тоже подполз к дяде Грише, проверил пульс.
"– Все, – сказал он и ткнул Митяя в плечо. Ободряюще ткнул, успокаивающе. А Митяй вдруг расплакался. Нет, не от боли, а от невероятного облегчения. Сева бы и сам расплакался, если бы мог. Но не выходило, не получалось у него пока дать волю чувствам.
– Спасибо тебе, Горыныч.
Они глянули на него все разом.
Сева вернулся к Митяю и дяде Грише, еще раз проверил пульс и сердцебиение. Не почудилось – сердце бьется, с синих губ редко-редко, но все же срываются облачка.
