История танкиста, пережившего боевой путь с 1941 года и ставшего единственным выжившим из батальона. Во время сталинградской битвы осенью 1942 года он оказывается втянут в конфликт со строгим военным приказом, столкнувшись с выбором между воинским долгом и человеческой честью.
Комбат, немного владевший немецким, вел странный, на мой взгляд, допрос. Выяснив, что зениток было всего три, засмеявшись, спросил:
— Чего так пушек мало? Кончились запасы?
— Мало, мало, — не понимая смысла вопроса, кивал артиллерист.
— Чего мало? Ты, сука, пять танков мне угробил. Друзья твои дохлые лежат, тебя бы еще к ним отправить!
Он хлопнул рукой по кобуре, а немец, съежившись, стал объяснять, что он солдат, выполнял приказы. Сам он не стрелял, а лишь подносил снаряды. Я разбирал отдельные слова, но смысл понял.
— Ну, что, Гитлер капут? — подмигивая начальнику штаба, спросил комбат.
Немец подтвердил, что «Гитлер капут», и снова принялся каяться. Не сказать, что он слишком лебезил перед комбатом, но все же старался убедить сохранить ему жизнь. Другой техники, кроме танков, у нас не было, а выделять боевую машину для отправки раненого в тыл командиру батальона не хотелось.
— Шлепнуть бы тебя, — раздумывал он. — Но орудия новые, может, что ценное скажешь. Так, что ли?"
"Немец, бледный от пережитого и потери крови, кивал и невольно поглядывал на тела остальных артиллеристов. Ребята, обозленные гибелью пяти танков, подавили и постреляли расчеты полностью. Вмешался начальник штаба, сказал, что пленный представляет интерес и его следует отправить в тыл.
— Черт с ним, пусть живет, — принял окончательное решение комбат. — Хотя какая от него польза? Все, что надо, я узнал.
Батальон за полдня наступления потерял около пятнадцати машин, почти половину имевшейся техники, причем пять танков были разбиты и сгорели от огня немецких тяжелых зениток. Этот день казался длинным до бесконечности, хотя конец декабря — самые короткие дни. На одном из поврежденных танков отправили раненых, пленного, перекусили сухим пайком. Потом двинулись к намеченному пункту. Я и раньше замечал, как неожиданно подкрадывается смерть. Для нее необязательна стремительная атака или встречный бой с немецкими танками. Прокофий Петрович Шпень, лучший наш механик-водитель, был убит случайной очередью из «максима», которую с испуга дал неопытный пулеметчик, когда мы выходили из окружения.
Неожиданно, когда я не видел опасности, был подбит мой второй танк БТ. Снаряд пятидесятимиллиметровки ударил в правую сторону башни, пробив броню, тело башенного стрелка Кости Осокина, а несколько осколков попали в меня. Удар был сильный. Помню кровь, брызнувшую в лицо. Я подумал, мне оторвало руку. Но руки были на месте, а рядом, шипя, горел порох в одном из разорванных снарядов.
