Прошагавший через годы Отечественной войны танкист становится штрафником — человеком, кем не могут быть, но тем не менее оказывается. Его история сквозит легендами и смертельными баталиями, а душа несчастного прикована к безымянным местам, где жизнь узрела все формы: от тяжелых ранений до долгих месяцев в госпитале....
Действительно, как воевать на обездвиженной машине? Но я уже принял решение. Костер от горящей «тридцатьчетверки» взбодрил немецких танкистов, и Т-3 неосторожно выполз на край берега. Расстояние в сто пятьдесят метров, если точно прицелиться, — смертельное. Я попал ему в лоб и, наверное, убил механика. Танк застыл, немцы успели неточно выстрелить (я представлял, что творится внутри после попадания нашей болванки), а мы уже посылали следующий снаряд, за ним третий и четвертый. Т-3 вспыхнул, кто-то успел выскочить. Потом показался еще один Т-3, но уже с коротким стволом старого образца.
— А, сволочи, обделались! — орал я. — Еще снаряд!
У нас имелась почти сотня снарядов, и я торопился их израсходовать. Пусть хоть один-два найдут цель, пришлепнут кого-то из немцев. Я накручивал башню, выпуская снаряд за снарядом. Несмотря на то что заряжающий сразу же выбрасывал гильзы из люка, все внутри заполнилось ядовитым дымом. Мы кашляли и отплевывались.
— Даем стране угля! — скалил белые зубы заряжающий. — У меня руки отваливаются. Может, пора…
Снаряд попал в башню. Броня выдержала, но меня сбросило с сиденья. Кое-как поднявшись, я обнаружил, что ничего не слышу, а из уха течет кровь. Кажется, мы сделали еще несколько выстрелов.
— Уходим, младшой! — кричал механик-водитель.
— Вылезайте оба со стрелком. Я — следом.
Я не мог покинуть танк, пока действовала пушка и машина не загорелась. Башня едва ворочалась, по существу мы представляли живую мишень.
— Давай вылезать, — скомандовал я заряжающему, который все еще медлил."
"Не дожидаясь повторной команды, он выскочил.
