Прошагавший через годы Отечественной войны танкист становится штрафником — человеком, кем не могут быть, но тем не менее оказывается. Его история сквозит легендами и смертельными баталиями, а душа несчастного прикована к безымянным местам, где жизнь узрела все формы: от тяжелых ранений до долгих месяцев в госпитале....
Особист потрогал гусеницу, которую споро натягивали ремонтники, и коротко приказал:
— Младший лейтенант Волков, сдайте оружие.
Я сдал. Механик подтвердил, что приказ оставить танк отдал я. Двигатель поврежден не был, пушка исправна. В общем, вырисовывалась для меня картина грустная. Младший лейтенант Волков, которого раненый командир роты назначил взводным, как более опытного командира, угробил два танка. Третий отпустил, якобы для эвакуации раненых, а свою личную «тридцатьчетверку» бросил практически исправную и сбежал в тыл.
— Пристрелить тебя, сволочь! Пока мы сражались…
— А я что делал? Гляньте на гильзы и на танк, — не выдержал я. В нем три пробоины и башня не проворачивалась.
В руке комбат уже держал трофейный «парабеллум», который не терпелось испробовать на мне. Особист, старший лейтенант, был трезвый. Отпихнул, не слишком церемонясь, комбата и вместе со мной и механиком тщательно осмотрел мой танк, задал несколько вопросов:
— Что, двигаться совсем не мог?
— На одном месте только крутился.
— А починить? — обратился он к механику.
— Не было возможности. Младшой досиделся здесь до последнего, пока всех не перебили.
— Так он сидел или стрелял? — уточнил особист.
— Стрелял, — неохотно выдавил механик, обозленный на меня за то, что я едва не угробил и его.
Особист неторопливо считал гильзы от пушки. Потом спросил:
— Волков, кто немецкие танки подбил?
— Один — ротный с командиром взвода.
— Ты был командиром взвода, — повысил голос особист. — Тебя раненый Зайковский назначил. А башня, значит, не вращалась?
— Сами видели…
— Но ремонтники починили ее быстро.
— И гусеницу быстро натянут, когда не под огнем, — огрызнулся я.
— Почему танк не поджег, если такое дело? — задал особист самый опасный для меня вопрос.
В ушах стоял гул. Попадания снарядов в танк не прошли даром. Я потрогал ухо, забитое коркой спекшейся крови.
— Не знаю, — ответил я и выкрикнул: — Кончайте быстрее. Хватит жилы тянуть!
— Контуженый, что ли? — усмехнулся особист."
"— Конечно, контуженый, — сплюнул в мою сторону механик — Палил куда попало, ждал, пока нас немец поджарит.
— Если младший лейтенант Волков был контужен, почему ты, сержант, второе лицо в экипаже, танк не поджег? Удрать спешил?
Думаю, меня спасли два обстоятельства.
