Прошагавший через годы Отечественной войны танкист становится штрафником — человеком, кем не могут быть, но тем не менее оказывается. Его история сквозит легендами и смертельными баталиями, а душа несчастного прикована к безымянным местам, где жизнь узрела все формы: от тяжелых ранений до долгих месяцев в госпитале....
Еще десятка четыре немцев горят в бронетранспортерах и грузовиках.
— Сотню фрицев угробили, — сказал он, вешая на плечо противогазную сумку с документами.
— Две сотни, — передразнил его Крылов. — Считать будут по документам. Что там с нашими потерями?
— Механик-водитель Т-60 и один боец из десанта погибли. Командир танка тяжело ранен.
— Перевязку закончили?
— Так точно.
— Тогда уходим.
Адъютант комбата, молоденький младший лейтенант, розовощекий, похожий на мальчишку-старшеклассника, лихо откозырял.
Мы спешно уходили, свернув на еле заметную колею, ведущую в глубь леса. Собрались все уже ближе к вечеру. Поужинали консервами и хлебом с соленым маслом.
— Ладно, механик погиб смертью храбрых. Жаль, что похоронить не сможем. А вот что с командиром делать?
Командиру танка, старшему сержанту, досталось крепко. От сильного удара у него были повреждены внутренности, сотрясение мозга не позволяло двигаться. Успел в горячке, как я в свое время, выскочить из танка, а на большее сил не осталось.
— Его возить нельзя. Мочевой пузырь отбит, вон, подштанники все в крови. И глаза в разные стороны смотрят. В общем, тяжелый.
— Выживет? — спросил кто-то.
Фельдшер пожал плечами.
— Я внутрь заглянуть не могу. Вряд ли. Ему операция немедленная нужна.
Десантника с БТ-7 тоже зацепило крепко. Пуля перебила кисть, тоже требовалась операция.
— У меня их всего ничего. Придется потратить.
Война в тылу врага оборачивалась другой стороной. Даже ранение, не смертельное в обычных условиях, оборачивалось тяжелыми последствиями. Мы с экипажем доливали топливо из запасного бака. Пустые баки, консервные банки и прочий мусор Крылов приказал закопать. Потом он вызвал меня.
