Прошагавший через годы Отечественной войны танкист становится штрафником — человеком, кем не могут быть, но тем не менее оказывается. Его история сквозит легендами и смертельными баталиями, а душа несчастного прикована к безымянным местам, где жизнь узрела все формы: от тяжелых ранений до долгих месяцев в госпитале....
Бойцы сели вроде поправить обувь, затем торопливо зашагали к перелеску.
— Стоять! — крикнул один из помощников особиста.
Люди ускорили шаг, некоторые побежали. Захлопали выстрелы. Сержант-особист с пояса застрочил из ручного пулемета, а капитан скомандовал Федору Садчикову, сидевшему на краю люка:
— А ну, огонь по предателям! Из всех стволов.
В казеннике пушки был заложен бронебойный снаряд. Болванка с воем врезалась в подлесок, переломив несколько молодых осин. Федор ударил из пулемета. Позиция у него была более выгодная, чем у сержанта-особиста.
— Иди проветрись."
"Я спрыгнул вниз. Особисты выворачивали карманы задержанных. Нашли листовки-пропуска со знаменитым немецким стишком «бей жида-политрука…» и призывали сдаваться.
— Ну, что скажете, защитнички? — усмехнулся капитан.
Мне показалось, что хлебнул он спирта из повозки майора изрядно, да потом еще добавил. Только кто особиста обнюхивать решится? Оба избитых, перебивая друг друга, заговорили, что искали свою часть, а побежали, потому что испугались.
— Три года в армии, а присягу позабыл, — пряча документы в карман, проговорил капитан. — Домой ты рвался. Почти дошел. Расстрелять!
— Постой, капитан, — быстро заговорил старшина.
— А что, орден тебе, сука, вешать? Сам бежал и десяток бойцов за собой тащил.
— Они из других частей. Не убивай нас, капитан! Я три года честно отслужил. На финской воевал, у города Линтула ранен был. Могу показать.
— Ну, покажи.
Старшина расстегнул шинель, задрал гимнастерку, рубашку и показал лиловый шрам на боку.
— Благодарность от товарища Сталина имею. Я пулеметчик, «максим» как пять пальцев знаю.
