Пронзительная история советских и немецких штрафников, чьи судьбы переплетаются в горниле войны. Осень 1942 года, Сталинград. На фронте, где решается исход войны, люди, отверженные своими армиями, ищут искупление и шанс на спасение среди смертельной опасности и моральных испытаний.
— Так это… зря скалишься-то… — Бура наклоняется близко-близко к уху Андрея: — Капитоша, вишь, как места себе не находит… Ворочается и ворочается. И все чухается… Так это его мамаша-то наградила… ira…
Бура многозначительно двигает бровями.
— Какая мамаша? — непонимающе переспрашивает Андрей.
— Известно, какая… Та самая, которая деда дочка, — произносит Бура и прыскает в свой маленький кулачок. — Немцы, короче, когда на хуторе стояли, пользовали бедную бабу с утра до ночи. Ну вот… Оставили ей наследство.
VIII
— А как же она… того… как она?… — опять спросил Аникин. Теперь — немного растерянно. До него не сразу дошло, какое наследство через бабу перешло от немцев к Капитошину.
— Вот тебе и того… — передразнил Бура. Произнес он это неожиданно серьезно. — Оно, конечно, когда Капитоша уразумел, шо у него к чему, ему особо это не понравилось. Поколотил он ее малёха. А шо толку. Он ее дубасит, она по хате летает из угла в угол и молчит. А тут же дед сидит, глухой как тетерев, и Людка, и детвора. И все молчат. Как партизаны. У Капитоши, знамо дело, от такой картины весь задор на разбирательства сошел на нет. Тем более и она потом плакала и все твердила, что, мол, ничего такого у нее ну… в том самом причинном месте не наблюдалось. Ничего она такого… в общем, не ощущает.
Как-то разом весь его напускной артистизм исчез. Будто ветром сдуло.
— У нее младших еще — двое, погодки, четыре и три года. И дед, старый пень, и все кушать просют… Куды ей деваться? И Люда еще в подполе просидела.
— Какая Люда?… — машинально спросил Андрей.
— Старшая. Ну, Люда, про которую говорил, — Бура снова подмигнул. Переход от крайней степени злобы к масленым глазкам у него прошел в один миг. — Людка у соседей в подполе сидела. Там немчура не жила. Все пять дней и ночей. Уж больно боялась мамаша, что девку фашисты найдут и сотворят что. Или снасильничают, или в Германию угонят. А скорее всего, и то и другое бы вышло. Известное дело, баба ни жива ни мертва была. Твори с ней что хошь… Вот эти гады немчуровские и пользовались безнаказанно…
Последние слова он произнес с неожиданной злобой. При этом он стиснул свой белый кулачок так, что костяшки пальцев забелели.
— Погоди… — Андрей отстранился от мелкого личика Буры. На щеках его заиграли желваки. — Так вы, выходит, тоже попользовать людей решили? И после немчуры не побрезговали?…
Он невольно перешел с шепота на громкий голос. Разговоры в «отстойнике» притихли. Все замолкли и повернулись в их с Бурой сторону.
