В сумраке вечерней прохлады держались за берег. Ночная мгла окутывала прибрежную зону коралловых рифов метрах в двести от меня. Я шагнул на дно, по которому скользил каскадом водопада, удивленно осматриваясь в тенях. Неровное дно оставляло зыбь и шум под ногами.
Я долго не мог заснуть ночью, бродил с малой охраной по лагерю, в том числе и неподалеку от тех ворот, и видел возле них темные тени, двигавшиеся и от города, и к городу. Видимо, мое предложение оказалось заманчивым для эшнуннских воинов. На их месте я тоже предпочел бы участок земли вместо гибели за жрецов. Тем более, что и боги советуют поступить так.
Утром ворота открылись и из города вывели тридцать одного жреца со связанными за спиной руками. Были они все немолоды, самому младшему за сорок, что по нынешним меркам пожилой человек.
Лугаль Эшнунны подошел к верховному жрецу храма Тишпака, дряхлому старику, согбенному, с кожей морщинистой и густо покрытой темно-коричневыми пигментными пятнами, схватил его за седую бороду и, дергая за нее, сказал со злобной радость:
— Ты не забыл свои обещания, старый козел?! Или напомнить?!… По глазам вижу, что не забыл! А помнишь, что я тебе тогда сказал?!… Вижу, что память у тебя хорошая, не по годам! Оказалось, что врал ты про волю богов! Не на твоей они стороне!… Больше ничего не хочешь мне сказать?
Старик решил промолчать.
— Оставь его, — сказал я лугалю Эшнунны.
Тот плюнул старику в лицо, после чего отпустил бороду."
"Я махнул рукой, и всех жрецов подняли на ноги и повели к виселицам — четырем столбам, вкопанным в землю в ряд и соединенным сверху перекладинами. Столбы вкопали на разную глубину, получилось немного кривовато, но так не на века же делали. Заготовку для этого приспособления привезли из земли гутиев, соорудили на рассвете, когда стало ясно, что шоу состоится при любой погоде.
