Она стояла перед домом, устремив взгляд на выцветшие облупленные окна. Дверь была заперта и огорожена старой грымзой — скромной старухой с мудрыми глазами и суровым выражением лица. Внутри пахло смолой и устаревшими бумагами, как будто время здесь замедлило свой ход.
В графе я не ошиблась. Мое первое впечатление о нем оказалось верным. Такие, как он, не сдаются ни болезни, ни смерти.
В душе шевельнулась тихая радость. А потом стало грустно. Еще пара недель — и Горн окончательно поправится. А мне придется искать себе новое место. И все вернется на круги своя. Хотя это и к лучшему. Не хватало еще, чтобы маги раскопали мое прошлое! Как и не хватало влюбиться в своего упрямого пациента. Не нравилось мне то, что я чувствовала. С каждым днем простая забота о больном перерастала во что-то другое, чему я не хотела искать определения, и мне было все сложнее смотреть на него как на обычного пациента.
Думать о плохом не хотелось. Категорически. «Довлеет дневи злоба его», — всплыли в памяти смутно знакомые слова, и я, постучав, решительно вошла в покои графа.
Глава 4
— Вот так, еще немного.
Я поднесла к губам Горна деревянную кружку.
— Отвратительный вкус, — проглотив отвар, поморщился граф. — Редкая гадость!
— Ничего и не гадость. Между прочим, отличное средство.
Во мне взыграла профессиональная гордость. Я три часа этот отвар готовила, ни на минуту не присела, старалась. А тут на тебе — гадость!
— Вот сама его и пей, — недовольно пробормотал граф. — Все равно никакого толку.
— Да неужели? Но вы ведь живы?
— Хочешь сказать, благодаря этой дряни?
Горн хмыкнул и покорно сделал еще пару глотков.
— То-то вчера рожа у Кауница была невеселая. Пришел, ожидая, что я уже концы отдал, и просчитался, — отстранив мою руку, сказал он.
— Зря вы так. Тер Кауниц обрадовался, что ваше состояние улучшилось.
Я аккуратно стерла с подбородка мужчины незаметную капельку и отложила салфетку. С того дня, как граф стал принимать отвар, прошло уже десять дней. Раны его затянулись, температура больше не поднималась, к больному вернулся аппетит, и теперь мне уже не приходилось уговаривать Горна съесть хоть что-нибудь.
— Улучшилось, говоришь? — скривился он. — Интересно, чем? Валяюсь тут, словно бревно. Это ты называешь улучшением?
— Зато вы живы, — убежденно заявила я в ответ.
— К ресу такую жизнь! — разозлился Горн.
— Не говорите ерунды!
Я рассердилась. Разве можно так думать? Жизнь — это самое ценное, что есть у человека. Какая бы она ни была! А этот…
Понимал бы что!
— Ты забываешься! — холодно произнес Горн.
Ага.
