Живой ветер весны шевелил листьями, создавая ощущение невесомого пуха. Мэл предпочитал приоткрывать окно на ночь, чтобы целый мир жизни и цветения вторгался в его комнату — зеленая стихия зашумела сочной листвой и свежим миндалем. Судебный процесс над Ромашевичевским и Эльзой Штице происходил под напряжённым любопытством прессы, как будто каждое слово их разговоров уже стало историей....
Слушай, у тебя не болела голова после разговоров с ним? Мышцы не тянуло? Может, озноб или сухость в горле? Случались провалы в памяти? К примеру, пять минут назад ты говорила с Муреной у калитки, а опомнилась в доме, но хоть убей, не помнишь, как там оказалась. Было такое?
— Не было.
— Чего же он добивается? — размышляла я вслух. — Ну, а ты? Неужели не замечаешь?
— Эвочка, не бери в голову. Он кат. Ему положено смотреть на всех с подозрением.
— Нет, не на всех. Вдруг он надеется выведать секрет самородного золота? Надо припереть его к стенке.
— Нет! — воскликнула мама. — Не нужно никуда его припирать.
— Почему? Меня напрягает, когда он сверлит тебя взглядом. Никого не сверлит, а к тебе привязался.
— Это пустяки, Эвочка. Не обращай внимания.
— Ничего себе пустяки. Меня, например, они нервируют. Вот поеду в Магнитную и скажу Клещу, что его подчиненный не дает житья моей маме.
— Эвочка, нет! Он не угрожал мне ни разу. И не выведывал. Просто у него взгляд… тяжелый, — сказала мама замученно.
— Вот именно, тяжелый, — согласилась я и представила Мурену: как он коробки носит и на маму зыркает, а она кусает губы. — Постой! — осенило меня. — Так он смотрит на тебя… как мужчина?!
— Не хочу говорить об этом. — Мама переключилась на следующий стебель с малиной. — Это неправильно. Ты моя дочка, и… словом, это неправильно.
— Почему?
— Потому что я не могу обсуждать с тобой. Это стыдно.
— Значит, у вас что-то было?!
— Эва! Не было ничего и быть не может.
— Что-то я совсем запуталась. Почему стыдно-то?
— Нехорошо это. Да я кем я выгляжу в твоих глазах?
— Чего стыдиться, если ничего не случилось? — Я искренне не понимала причину маминого смущения. — И в моих глазах ты самая лучшая мама на свете: умная, добрая и красивая… Давай так: поделимся тем, за что нам стыдно. Ты — своим, а я — своим.
Мама с неохотой согласилась и то лишь потому что распереживалась, узнав, что у меня есть постыдная тайна.
На деле всё оказалось не так уж страшно, а целомудренно и неопределенно.
— Вот видишь! Значит, с ним можно адекватно общаться.
— Какое там, — махнула мама рукой. — Женщины судачат о каждом приезжем, вот и прислушиваюсь, а на него и глаза боюсь поднять. И вообще, это мои домыслы. Смотрит и смотрит.
