В темном коридоре врач молча ждал очередного пациента. Лампочка медленно мигала, будоража его нервы. Словно призывная сирена тонкой дверью залегла в ушах. Наконец-то дверь распахнулась — хрипловатый голос проблеял просьбу о помощи.
Две девочки, увидев жуткую фигуру в противогазе и комбинезоне с капюшоном, потеряли сознание. Из-под маски прыснул довольный смешок.
Немецкий юмор, как правило, не отличается особой утонченностью, так и Месснеру особенно нравились примитивные забавы.
Непродолжительное братство по несчастью распалось, и Сережка Остапенко остался в одиночестве.
Вид человека, наряженного в защитный костюм – понять, что это Месснер, было невозможно, – дополнительно укрепил его в мысли, что мучения, начавшиеся в лагерной амбулатории, послужили только началом чего-то большего, главного.
У заключенных и в самом деле отобрали одежду. Во-первых, голым не убежишь, хотя бежать и без того было невозможно. Во-вторых, на одежде экономили. Выходили гроши, не шедшие ни в какое сравнение с расходами на питание, но проявления бюрократии зачастую поистине иррациональны.
Это гнусное иносказательное слово прекрасно вписывалось в ряд прочих, горячо любимых во все времена разнообразными душегубами в погонах, – «изделие», «событие», «мероприятие» и т. д.
В камере, однако, было чисто. Койка, привинченная к стене, была заправлена свежим бельем. Стерильность в ходе эксперимента совершенно необходима, воздействие должно быть по возможности беспримесным.
Для них приготовили кое-что другое.
Сережка Остапенко, сам того не ведая, являлся исключением.
На нем собирались попробовать все.
* * *В назначенный день Месснер созвал высокомудрых коллег в кают-компанию на совещание, оно же инструктаж.
Вокруг стола расселись военные врачи в офицерской форме.
