В мире двадцатого века множество возможностей и потенциалов, но и туманности, как будто вечное несущее начало жизни на Земле само по себе. Я понимаю, что мои знания могут стать ключом к завершению цикла мореплавания в двадцатый век, чтобы история не осталась безнаправленной петардой. Вместе мы будем решать загадки прошедших эпох и создавать новую траекторию для человечества....
Каждый вид товаров продавался в своей части рынка. Одни выкладывали свой товар прямо на земле, другие — на складных столиках, третьи — в шалашах или шатрах. По периметру рынка располагались магазинчики и мастерские, торгующие своими изделиями. Много было парикмахеров, которые работали под тентом или навесом из соломы, а рядом толпились зеваки, которые вместе с мастером и его жертвой обсуждали городские новости. Как и в будущем, говорили очень громко и отчаянно размахивая руками и брызгая слюной. Тихий грек — это такой, которого слышно всего за одни квартал.
Первым делом я поднялся на холм, чтобы сравнить то, что видел в будущем, с тем, что было на самом деле. В двадцатом веке визит в Акрополь обойдется в десять евро, а экскурсия по всем главным достопримечательностям — в тридцать. Сейчас все бесплатно, но вход в храмы и приношение жертв иностранцам запрещены. Это может сделать за тебя любой афинянин, не обязательно служитель храма. Так что визит мой свелся к прогулке вокруг храмов.
Основной темой разговоров здесь был военный поход на фракийцев, в который отправлялся избранный в прошлом году, молодой правитель Македонии по имени Александр. Афиняне дружно предрекали ему разгромное поражение и прочие приятные события.
— Отца этого Александра звали Филипп? — спросил я самого яростного недоброжелателя македонского правителя — пожилого грека, светловолосого и голубоглазого, но с крючковатым носом.
— Да, — подтвердил он. — В прошлом году в Эгах отца заколол его собственный телохранитель Павсаний прямо во время свадьбы Клеопатры, дочери Филиппа, которую правитель Македонии выдавал за своего шурина Александра, правителя Эпира. Скоро и сыночка заколют, потому что слишком резвый.
