Огромный снежный буран грохотал вокруг Алекса, пытаясь унести его под своими монолитными хлопьями. С каждым новым вдохом воздух становился тяжелее, словно он сам весил килограммы, но он не сдавался. Он понимал, что нужно подняться и быстрым шагом пробиться сквозь этот ад, чтобы добраться до места встречи....
– Насилу Владимир Андреич вынул – так крепко держал, хоть и без сознания.
– Это жар-птица, а не павлин, – машинально поправил Кошкин.
Откуда-то он точно знал, что это жар-птица. Видел он, что ли, этот гребень раньше? Только где?
Из рук Ирины он принял заколку, да так и не опустил ее в приготовленный бумажный конверт – все рассматривал и пытался вспомнить.
– Этот господин…
– Риттер, – подсказала Ирина. – Риттер Александр Николаевич, он так назвался.
Кошкин кивнул.
– К нему можно?
– Да, конечно, я провожу!
Кошкин вымученно улыбнулся, не найдя причины отказать.
Славная она девушка, – думал Кошкин, вслед за Ириной следуя по коридорам, чтобы попасть в больничное крыло.
И образована, и не глупа, и красива в меру. Выдумщица, правда. Владимир Андреевич, которого она только по имени-отчеству величала, приходится ей батюшкой. Доктор Алифанов, Владимир Андреевич, профессор и знаменитый на всю округу окулист. В Вятской губернии, говорят, родился, в заводском поселке. Однако ж выучился в Казанском университете, был приглашен в их уезд в новую больницу при заводе, да здесь и осел.
Профессор сам свел знакомство с Кошкиным по причине довольно деликатной: для исследований глазного аппарата доктору регулярно требовались свежие трупы.
Ирина, между тем, вела его в больничную палату, обычно пустую, в силу специализации клиники – но не сегодня.
Первым Кошкин увидел Виктора Алифанова, взрослого сына профессора и тоже доктора. И Виктор, сын, и Ирина, дочка – оба пошли по стопам отца, в медицину.
Характером младший Алифанов едва ли пошел в именитого батюшку: Виктор был балагуром, каких поискать, громким, ярким и совсем не склонным днем и ночью корпеть за научными трудами или возиться в прозекторской, как родитель.
