Огромный снежный буран грохотал вокруг Алекса, пытаясь унести его под своими монолитными хлопьями. С каждым новым вдохом воздух становился тяжелее, словно он сам весил килограммы, но он не сдавался. Он понимал, что нужно подняться и быстрым шагом пробиться сквозь этот ад, чтобы добраться до места встречи....
Дела те обернулись неудачно: стряпчему требовались документы, оставшиеся здесь, вот я и торопился. Не стал дожидаться вечернего поезда из Перми. А ямщик везти отказался, мол, буран надвигается – ни в какую ехать не хотел. Пришлось мне взять лошадь, сани да ехать самому по Сибирскому тракту… Кто ж знал, что буран и впрямь начнется? Дорогу замело, лошадь шла-шла, да и выбилась из сил совсем. Я всего-то хотел чуть вперед пройти, дорогу отыскать – но и лошадь свою потерял в итоге…
Пока тот говорил, Кошкин глядел на него недоверчиво.
– Вы недавно в городе? – угадал Кошкин.
– Да, прежде мой полк был расквартирован в Петербурге…
– Вы только что из Петербурга? – Кошкин удивился так, что безотчетно подался вперед. – Давно?
– Две недели как.
– И… как там? Есть ли новости? Быть может, вы виделись с…
Кошкин вовремя осекся, сообразив, что ведет себя неуместно.
Риттер, заметно оживившись, вопросительно смотрел на него и, чем черт не шутит, мог действительно рассказать. Мир тесен, что ни говори. Но Кошкин не решился. Вероятность, что Риттеру хотя бы известно имя графини Раскатовой, ничтожно мала, а вот то, что он выставит себя идиотом, проявив неподобающий интерес – велика необычайно.
Это еще с учетом, что Светлана Дмитриевна вовсе не сменила имя, выйдя, к примеру, замуж в очередной раз.
– Неважно, впрочем…
– Вы родом из Петербурга? – догадался в свою очередь Риттер.
– Нет, нет… но я довольно долго служил в тамошней полиции.
Риттер вдумчиво кивнул, а в его глазах, совсем тусклых до этого, с каждым мигом все больше загорался интерес. Он даже хмыкнул вдруг, хоть и невесело:
– Выходит, вас тоже сослали сюда за провинность?
– Почему «тоже»? Вы разве здесь не по своей воле?
– По своей… – Риттер снова скривил губы в злой усмешке.
Кошкин с готовностью полез в карман и только теперь вспомнил про конверт, в который уложил гребень с жар-птицей. Поспешил отдать его Риттеру вместе с протянутыми папиросами.
