Огромный снежный буран грохотал вокруг Алекса, пытаясь унести его под своими монолитными хлопьями. С каждым новым вдохом воздух становился тяжелее, словно он сам весил килограммы, но он не сдавался. Он понимал, что нужно подняться и быстрым шагом пробиться сквозь этот ад, чтобы добраться до места встречи....
– Это не мое… – тот одернул руку почти так же, как при знакомстве. И снова паника в глазах."
"– Чье же, если не ваше? Насколько мне известно, в том лесу более никого не было.
Риттер явно хотел возразить, но не решался, мял пальцами папиросу. Кошкин не выдержал, положил гребень на койку подле него:
– Забирайте, – велел он жестче, – ежели передам это начальству, то, уверяю, вещица «потеряется», глазом не моргнете…
Договорить Кошкин не успел: стремительно распахнулась дверь, и в палату заглянула Ирина, чем-то немало взволнованная.
– Господин Риттер, к вам посетители, – весело сообщила она, – матушка ваша, а с нею молодая дама, невеста, должно быть. Мы, разумеется, обычно в палату не пускаем, но ради вас…
Риттер даже побагровел: посетителям совершенно точно он был не рад.
– Вот же… и откуда они узнали только?! Вы можете сказать им, что ко мне нельзя? – он почти умолял Ирину.
Та растерялась, страшным шепотом сообщила:
– Я уже разрешила пройти, они здесь, за дверью…
Риттер чуть не взвыл и уже без слов, умоляюще поглядел на Кошкина.
А тот и сам не понял, отчего решился помочь: за рамки его служебных обязанностей следующее выходило довольно сильно…
Посетительницы, которым так не рад был его новый знакомый, с первого взгляда казались совсем не страшными. Невысокого роста худосочная дама – язык не поворачивался назвать ее пожилой, настолько та была элегантной и молодящейся, одетой ярко и даже экстравагантно по здешним меркам. А столь же темная, как у Риттера, шевелюра с чуть более густой проседью, уже не оставляла сомнений, что дама – его мать.
Вторая – блеклая блондинка лет двадцати пяти, закутанная в собольи меха так, что из них торчал только вздернутый нос и пенсне с толстыми стеклами в каучуковой оправе. Блондинку Кошкин сперва и в расчет не взял, решив говорить с матерью Риттера.
А зря.
Услышав, что их любезному Алексу все еще нездоровится, и ночь ему лучше провести в клинике, именно блондинка, покуда мать ахала и причитала, дерзко шагнула к Кошкину:
– Вы доктор? – поинтересовалась она, сдвинув пенсне на кончик носа и посмотрев так, что Кошкин почувствовал себя лабораторной мышью, которую вот-вот препарируют.
– Нет, я не доктор, – признался он, – но сути это не меняет: к господину Риттеру все равно нельзя.
Блондинка, и не думая смиряться, горделиво вскинула голову и потребовала:
– Представьтесь.
Кошкин вздохнул и не нашел причины отказать. Назвался.
А блондинка все не унималась.
