Заброшенный дом на окраине Быстровки ожидает своего нового хозяина. Внутри — темные коридоры, старые телеграфные столбы и потертые двери, словно зашитые в камень. Но вот что-то движется среди извивов доминиканской паукообразной растительности на подворье — это сигнал к поискам сокровищ, забытых долгие годы временем и войн....
Храбрый был парень, служил в полиции, пал от рук партизан. Немецкие коллеги помогли мне исправить его документы. А супруга не выдержала утраты, угасла. Я вам никогда не рассказывал, что ездил в Германию в тридцать шестом, по обмену опытом, так сказать. В этом не было ничего предосудительного, ведь мы дружили с немцами.
– Там они вас и завербовали. А вскрыли только в сорок первом, прямо как банку с огурцами. Ладно, хватит, выходите.
– Вы один? – осторожно осведомился предатель. – Надеюсь, ваш товарищ не выжил?"
"– За него вы тоже ответите, Дмитрий Владимирович.
Он знал, что Светин выстрелит. Тот это сделал. За миг до выстрела Иван убрался с линии огня, и пуля пролетела мимо. За стенкой раздался сокрушенный вздох. Запасной обоймы у резидента не было. Пистолет выпал из ослабевшей руки. Предатель закряхтел.
– Вы что там возитесь, Дмитрий Владимирович? Роете землю, как настоящий крот?
– Ладно, не острите. – Циклоп медленно поднялся.
Он выглядел безмерно уставшим, кожа стала серой, под глазами набухли мешки.
Иван издал яростный вопль, бросился вперед и встал как вкопанный. Автомат висел у него на плече. Светин смеялся! Главное, отвлечь внимание. Какой хороший фокусник! Он выбросил то, что держал в левой руке, видимо обычную булавку.
– Не шевелитесь, Иван Сергеевич. – Светин перестал смеяться, льдинки заблестели в его глазах. – Мне проще нажать на спуск, чем вам – вскинуть тяжелый автомат. Вы очень расстроились, – подметил доктор. – Не серчайте, сделайте попроще свое рабоче-крестьянское лицо. Все мы там окажемся, кто-то раньше, кто-то позже. И даже я.
Ком поднялся к горлу Осокина.
Прогремел одиночный выстрел. Светин охнул, выронил «браунинг», схватился за простреленное запястье. Иван поднял пистолет, удивленно покосился на опера, вырастающего из-за кочки. Неплохой выстрел! Одинцов блаженно улыбался.
«Я тебя высеку! – подумал Осокин. – За эти двадцать секунд безысходности точно ремнем отхожу».
Ноги его отнимались, не держали тело. Он сел и задумчиво уставился на предателя.
