В Арсения Кирилловиче жила вечная тревога и страх за свою жизнь. Шаг за шагом он ускользал от своих подозреваемых, а сам оставлял следы, как будто следовал по инею. Однажды он неожиданно пригнулся к забору, прячась от чья-то тени, когда внезапно услышал знакомый бас. Здесь начинается Сломанная тень — описательный роман о страхе и слежке в весеннем Петербурге....
И кожу бы содрал[63], и канарейку бы вместе с паутиной состриг[64], а дал бы Бог, так и лоханку[65] серебряную срубил! На секунду обнял бы, как старого знакомого, и сразу же извинился. О как работал! Будь проклят тот сибирский купец! Смышленый попался, быстро сообразил и из объятий не выпустил. Оттащил на постоялый двор, руки к столу привязал, а потом ломиком звезданул! И стал Митрофаныч калекой! Свезло, что сестра-белошвейка приютила да выходила! Спасибо ей, царствие небесное! Померла с год назад от чахотки, оставив в наследство спиногрыза-племянника.
Митрофаныч и в прошлой своей жизни жирного да беспечного клиента вычислял безошибочно (разок только ошибся, повелся, что купец тот выпивши был). И теперь астов определял безошибочно. А узнать их непросто. По фигуре, манерам, речи никогда и не подумаешь, что скромный отец семейства, или плечистый офицер, или сгорбленный писаниной чиновник – содомит.
Вот только денег дело приносило копейки, не пошикуешь! Потому богатеньких провинциалов Митрофаныч особо ценил. Навар с тех шел совсем другой.
– Так с комнатой али без? Тут недалече и со всеми причиндалами. Кровать, рукомойник…
– Говорю же, порисовать… – отмахнулся Тучин.
– Как же-с! Конечно, порисовать!
«Стесняется, деревенщина, – по-своему понял художника Митрофаныч.
– Пошли в твою комнату! – махнул Тучин Митрофанычу. Тащить сомнительного отрока в дом Лаевских не хотелось.
– Денежку вперед! У меня правило такое! Как? Всего два рубля!
– Я за час десяток таких зарисую!
Митрофаныч погладил племянника по голове. Тот, предвкушая легкую добычу, осклабился.
