В Арсения Кирилловиче жила вечная тревога и страх за свою жизнь. Шаг за шагом он ускользал от своих подозреваемых, а сам оставлял следы, как будто следовал по инею. Однажды он неожиданно пригнулся к забору, прячась от чья-то тени, когда внезапно услышал знакомый бас. Здесь начинается Сломанная тень — описательный роман о страхе и слежке в весеннем Петербурге....
– Что ты ерзаешь! Стой спокойно! Подбородок чуть влево. Да не всем телом влево, только подбородок. Руку зачем поднял?
Тучин торопился – в дом дядюшки должны были доставить деньги от Великого князя. Тимоха же нервничал – с минуты на минуту явится Митрофаныч, и если будет, как в прошлый раз (пузатый дядька с красным лицом столь возбудился от Тимохиных чресел, что даже штаны не успел стянуть, а потом сразу убежал в смущении), ох, не сносить ему головы.
– Замри, черт побери!
Уже и знакомое покашливание слышно на лестнице! Что же делать?
Тимоха бросился к Тучину и упал перед ним на колени:
– Что ты? Зачем? Вернись на место!
Скрипнула вроде как закрытая на ключ дверь.
– Только поглядите, господин надзиратель!
В комнату с саблей наперевес ворвался полицейский, а за ним – рыдающий Митрофаныч.
– Иду, а энтот Люцифер Тимошеньку по головушке гладит и пряничек сует. Дитя малое радуется, сроду их не ело.
Митрофаныч снова зарыдал.
– Так, так! Насильничаем, значит! С отроком! – полицейский вложил саблю в ножны.
– Да отлепись ты, сволочь! – Тучин оттолкнул Тимоху. Тот отлетел к противоположной стене, ударился головой и в тон дядьке зарыдал.
– Видели! Все видели, – отрезал полицейский. Достав из кармана шинели горсть семечек, он принялся грызть их, сплевывая шелуху на пол.
– Он сам в штаны полез!
– Ну-ка, малец, кто из них правду говорит?
– Тятенька! – жалобно завыл Тимоха, как учили.
– Получается, врете, господин хороший? Придется пройти в участок! Там протокол оформим, а потом на Большую Морскую! Господин обер-полицмейстер издал циркуляр: всех астов к нему доставлять!
– Но я же объяснил! Зарисовать хотел! – оправдывался Тучин, натягивая панталоны.
Полицейский обменялся многозначительными взглядами с Митрофанычем, а затем внушительно произнес:
– Я глазам своим верю. Но за катеньку[70] готов уверовать во что угодно! – и снова сплюнул на пол.
