В Арсения Кирилловиче жила вечная тревога и страх за свою жизнь. Шаг за шагом он ускользал от своих подозреваемых, а сам оставлял следы, как будто следовал по инею. Однажды он неожиданно пригнулся к забору, прячась от чья-то тени, когда внезапно услышал знакомый бас. Здесь начинается Сломанная тень — описательный роман о страхе и слежке в весеннем Петербурге....
Если бы…
Макар все больше и больше отчаивался. Событие было так себе, ничего примечательного, но на безрыбье, как говорится, и сам раком станешь.
– Кто? – Шнейдер на ходу обернулся.
– Жандармского корпуса полковник! Из кареты не вылезал – выпимши потому что, а прямо оттуда приказал мне: «Доложи, говорит, что прибыл». Но тут Данила с Катей выскочили: «Федор Максимович! Федор Максимович!» Оказалось, в карете еще двое. Один иностранец, а второго вы видели. Художник, что вчера приходил.
– Ну и бог с ними! – сказал Шнейдер.
– Катерина их в дом звала. Давайте, мол, покормлю, мясо пожарю. Но те отказались, знают, наверное…
– Что знают? – спросил, зевая, Борис Львович.
– Как что? – удивился Макар. Он так часто слышал и сам пересказывал придуманную Аксиньей страшилку о том, что Тоннер питается человеческим мясом, что и сам в нее потихоньку поверил. – Илья Андреевич каждый день в морге кусочек отрубает и домой приносит. Аксиньюшку мою готовить заставлял…
– Клянись!
– Чтоб меня черти разорвали!
– Под присягой подтвердишь?
Макар зажмурился, а затем выпалил страшную цифру:
– Двадцать!
– По рукам!
– Серебром!
– Облезешь!
– Тогда рубль прямо сейчас!
– Будет тебе рубль! Только бумагу одну подпишешь!
В прихожей было не протолкнуться.
– Чур, Сашенька со мной едет! – топнула ножкой Софья Лукинична, схватив Тучина за руку.
– Мы, кажется, не знакомы, сударыня! Позвольте представиться… – начал было генерал Лаевский, но его с хохотом перебила Ольга:
– Это же наш Сашенька! Александр Владимирович смеха ради в платье Софьи Лукиничны обрядился!
На стройном Тучине черное с кружевами платье сидело как влитое. Клок и шляпка с вуалью довершали картину.
– Не припомню, матушка, у вас такого платья! – заметила Полина.
– Сегодня в коробке нашлось! Я приказала утром открыть, думала, там розовое лежит.
Софья Лукинична оделась цыганкой: к платью, добытому с боями у Сиклер, присовокупила бусы, монисто, в прическу воткнула алую розу, а в руках держала пестрый веер."
"– А вот и Матвей Никифорович! – обрадовался Андрей Артемьевич, завидев спускавшегося от Ирины Лукиничны Кислицына. – А мне сказали, что вы съехали!
– Так и…
Молодой человек не договорил.
