В Арсения Кирилловиче жила вечная тревога и страх за свою жизнь. Шаг за шагом он ускользал от своих подозреваемых, а сам оставлял следы, как будто следовал по инею. Однажды он неожиданно пригнулся к забору, прячась от чья-то тени, когда внезапно услышал знакомый бас. Здесь начинается Сломанная тень — описательный роман о страхе и слежке в весеннем Петербурге....
Его перебила Марфуша, внезапно появившаяся на лестнице:
– Возмездие грядет! Горе дому сему!
– Она что? Тоже на маскарад поедет? – удивилась Софья Лукинична.
Кликуша спускалась, патетически размахивая руками, с завыванием декламируя странные строки:
Пятый к первому придет!Рок!Ровно в полночь там умрет!Кровь!Да свершится страшный суд!Меч!Да погибнет грех и блуд!Тлен!Чистый помыслами ангелПризван Господом карать.Трепещи! Грядет архангел,Михаилом его звать!Пятый к первому придет!Пятый к первому придет!Пятый к первому придет!Ровно в полночь он умрет!– Ну и чушь! – воскликнула Софья Лукинична.
Остальные молчали.
– Кто? Кто умрет? – переспросил Кислицын.
– Пятый! – Марфуша прошла мимо Матвея Никифоровича, но вдруг развернулась и закричала, брызгая слюной: – Кто знает – тот понимает!
Блаженная затряслась, рухнула на пол, вокруг ее губ вспенилась слюна.
– Помогите! – испуганно вскрикнул Андрей Артемьевич!
– Да пусть подыхает! – Софья Лукинична попыталась переступить через Марфушу, но та вдруг скорчилась, Лаевская споткнулась и непременно упала бы, кабы не поддержка Тучина.
– Помогите! – снова закричал Андрей Артемьевич.
Тоннер был вынужден отпихнуть Ольгу Змееву, которая загораживала ему проход.
– Держи ей голову! – крикнул он подбежавшему Никанорычу.
Илья Андреевич сверху уселся на блаженную и впихнул ей в рот свою трость. В тот же момент Филипп Остапович, бросивший на пол шубу Лаевской, кинулся на колени и крепко схватил несчастную за ноги. За руки ее уже держал Матвей Кислицын.
– Падучая! – коротко объяснил Илья Андреевич. – Если не засунуть что-либо в рот, откусит себе язык и умрет от потери крови.
Придавленная тяжестью доктора блаженная перестала корчиться и биться. Вместо этого она застучала кулаками и замычала.
– Мне кажется, она пытается что-то сказать! – предположил Кислицын.
Тоннер нехотя вытащил трость.
– Я не кобыла! Слазь! – Марфуша стала вырываться и даже лягнула Филиппа Остаповича.
– Отпустите ее! – приказал генерал.
– Но у нее приступ! – возразил Тоннер.
– Насилуют! Белорыбицу насилуют! – орала блаженная.
– Отпустите, я сказал!
Илья Андреевич, пожав плечами, поднялся, швейцар и Матвей Никифорович выпустили Марфушины конечности. Быстро вскочив, она гневно произнесла:
– Обесчестили! Тьфу! – и убежала по коридору, ведущему в кухню.
– Мы едем или нет? – спросила недовольно Лаевская.
– Ну, слава богу! Укатили! Пора и нам! – сказал Никанорыч Филиппу Остаповичу.
