В Арсения Кирилловиче жила вечная тревога и страх за свою жизнь. Шаг за шагом он ускользал от своих подозреваемых, а сам оставлял следы, как будто следовал по инею. Однажды он неожиданно пригнулся к забору, прячась от чья-то тени, когда внезапно услышал знакомый бас. Здесь начинается Сломанная тень — описательный роман о страхе и слежке в весеннем Петербурге....
Эх, жаль – чуть-чуть Кутузов до Лютцена не дожил![26]
Андрей Артемьевич покачал головой: «Зря мы солдат считаем серой скотинкой, в происходящем они разбираются не хуже нас».
Приятная беседа была бесцеремонно прервана Софьей Лукиничной:
– Ах, вот вы где! А я обыскалась. Хорошо, Матвей Никифорович подсказал!
Кислицын виновато кивнул Лаевскому. Швейцар, не торопясь, отложил чубук, подошел к тяжелым, мореного дуба дверям, распахнул их, уточнив у Кислицына:
– На службу, Матвей Никифорович?
Тот махнул рукой:
– Куда же еще…
– Посмотрите-ка внимательно, Андрей Артемьевич! Чего на мне не хватает? – Софья Лукинична крутилась перед мужем и так и сяк, но тот только хлопал подслеповатыми глазами.
– Да все на месте, Софушка!
– Может, люди подскажут?
Лаевская посмотрела на вернувшегося швейцара, затем на казачка Пантелейку.
Тому поначалу тяжело жилось в господском доме. Все казачком помыкали, каждый норовил угостить затрещиной. Но все переменилось в тот счастливый день, когда прежний швейцар ни с того ни с сего взял расчет.
– Ну, почему все молчат? Неужели не видно, чего не хватает! – продолжала вертеться Лаевская.
– Шубы? – предположил Пантелейка.
– Болван! – скривилась Софья Лукинична. – Впрочем, неси шубу! – Если удастся денег выпросить, сразу к Брейтфусу решила ехать.
– Сей момент, барыня! – вскочил Филипп Остапович. Шуба у Лаевской тяжелая, не донесет малец.
– Ладно! – сжалилась Софья Лукинична. – Посмотри, Андрей Артемьевич, что у меня в ушах!
– Кажется, сережки! – ответствовал муж.
– Это не сережки, это черт знает что! Над вами, Андрей Артемьевич, смеются! Миллионщик, а жена в опалах ходит. Новые серьги купить надобно!
– Сколько? – покорно поинтересовался несчастный супруг.
Лаевская придвинулась к мужу, шепнула на ушко.
– Нет, нет! – замахал рукой Лаевский. – И не мечтай! Таких денег нет!
– Ну, так продай что-нибудь! Деревушку или село!
Пантелейка испугался: вдруг и его продадут?
– Софья! Давай обсудим это завтра! – строго сказал Андрей Артемьевич.
– Завтра сережками не отделаешься, я к ним диадему потребую.
С улицы позвонил колокольчик. Софья Лукинична выглянула и радостно сообщила мужу:
– Если доживешь! Не по твою ли душу гробовщик?
У Андрея Артемьевича задрожали коленки.
