Внутри сразу становится ясно, что именно здесь ожидает путешественника: холодные лучи неоновой подсветки освещают грязный зал с полупустыми стойками и пустыми корзинами. Перед глазами виднеется лишь один загадочный символ на стене - сердце. Здесь такая тишина, что можно услышать собственное сердцебиение — будто оно тоже неистово зелёным светом вывешено над входом, с потеками грязи и разбитыми стаканчиками....
Я смахиваю их рукой, говорю себе: это стыдно, это даже смешно – рыдать из-за какого-то мальчишки! Кто он и кто ты, Лера?! Опомнись! Но, черт, как же больно…
Захожу на кухню, а там – две чашки с чаем, блюдо с пирожками, печенье. А на подоконнике стоит одинокая роза в узкой высокой вазе. И не выдерживаю – меня начинает трясти, и плач вырывается из груди сдавленными всхлипами."
"И тут звонят в дверь. Я замираю. Он вернулся? Что ему ещё нужно? Нет-нет, нельзя, чтобы этот самодовольный подонок-малолетка увидел меня такой: несчастной, всю в слезах.
Даже не подхожу к двери. И про себя думаю: убирайся! Но он звонит и звонит, нудно, упорно. Но зато я и плакать перестала. Может, потом опять накатит, да скорее всего, потому что боль никуда не делась. Жжет в груди раскаленной иглой.
Но сейчас меня захлестывает раздражение. Или возмущение от такой наглости.
Распахиваю дверь, готовая морально уничтожить Шаламова, но вижу… Марка. Ещё и с огромным букетом роз.
И меня прорывает:
– А тебе-то что здесь нужно? – вскидываюсь я и сама чувствую, как из меня ярость так и хлещет.
Заготовленная улыбка моментально вянет. Гаевский растерянно моргает. А потом говорит с обидной:
– Вообще-то пришел поздравить тебя с днем рождения, – протягивает мне свой букет, но я его игнорирую.
– Ты, вообще, нормальный, Марк? У тебя как с пониманием? Совсем всё плохо? Я договорилась с твоим отцом, что повременю с разводом, чтобы ты мог весной спокойно уехать в свою Канаду. Но чтобы ты ко мне не приближался.
Гаевский смотрит на меня в полном недоумении, не догадываясь, что просто попал под горячую руку. Ведь во время нашей совместной жизни я, пожалуй, ни разу голос на него не повысила. Ни одной сцены ему не устроила. Даже и не хотелось. Кажется, будто с ним я и впрямь была «деревяшка», ну или как он меня назвал перед нашими?
Даже когда я наслушалась его откровений о себе, меня так не лихорадило, как из-за этого хвастливого болтуна Шаламова.
Марк стоит, смотрит на меня круглыми глазами и даже не находится, что сказать.
А у меня нет сил держать лицо и соблюдать какие-то условности. Мне хочется рухнуть на корточки и вслух разрыдаться. До опустошения.
– Я всего лишь хотел тебя поздравить… – наконец бормочет он и снова протягивает букет.
– Уйди, – шиплю я и захлопываю дверь перед его носом.
