Внутри сразу становится ясно, что именно здесь ожидает путешественника: холодные лучи неоновой подсветки освещают грязный зал с полупустыми стойками и пустыми корзинами. Перед глазами виднеется лишь один загадочный символ на стене - сердце. Здесь такая тишина, что можно услышать собственное сердцебиение — будто оно тоже неистово зелёным светом вывешено над входом, с потеками грязи и разбитыми стаканчиками....
Всё совпадает: и время звонка, и примерная длительность разговора…
Ничего не понимаю. Шаламов так откровенничал со своим отцом?! Это кажется мне настолько невероятным, что и злость, и обида, и боль затихают. Просто я лично не то что с папой, даже с мамой ни о чем подобном не смогла бы говорить, хотя с родителями у меня прекрасные отношения. Я даже про Марка стеснялась им в свое время рассказать. Да что там, я сквозь пол готова провалиться, когда смотрю с ними кино, а там вдруг начинают демонстрировать постельные сцены.
"Ну, в конце концов, не зовет же Шаламов кого-то из друзей или одногруппников папой.
На всякий случай, задвинув «неудобно» на второй план, захожу в сообщения. Читаю два самых последних:
«И всё-таки хочу посмотреть фотку твоей Пантеры. Заценить, такая уж она самая-самая, как ты говоришь. А то, может, любовь слепа (смайлик с сердцами вместо глаз)».
Догадываюсь, что это обо мне, и густо краснею.
«Маме, кстати, сказал, что ты у Г. остался, но она все равно просекла.
Получено одно за другим буквально полчаса назад, сразу после разговора, видимо.
Да, это, действительно, был его отец. Весёлый он у него, однако…
А я… я просто едва не задыхаюсь от стыда.
Бегло просматриваю остальные переписки. Чаще всех ему пишет Лена Свиридова, но он отвечает редко и односложно. И уж точно – ни слова про нас ни с ней, ни с кем-либо ещё.
Господи, как же всё-таки стыдно…
Сначала подслушала разговор под дверью, извернула по-своему, потом повела себя как циничная стерва, теперь ещё и сунула нос в чужую переписку. Проявила себя во всей красе. И впервые, наверное, мне от самой себя противно до тошноты…
«Такая уж твоя Пантера самая-самая, как ты говоришь… влюбился…»
Перечитываю, и опять наворачиваются слезы. Да уж, пантера. Дура мнительная, вот кто. И ведь все же было хорошо, даже очень, пока я всё не испортила.
Вот и сиди теперь в одиночестве, кусай локти, говорю сама себе со злостью. Но сердце щемит и разрывается.
Мне-то плохо, а каково ему сейчас. Бедный мой мальчишка! И ведь у него на лице всё написано. Где были мои глаза? Понятно, что я из-за Марка теперь на воду дую и готова подозревать всех и каждого, но ни за что так обидеть человека. Так обидеть Его…
От стыда и глухой злости на себя лицо горит, как ошпаренное.
