В темной комнате было чувство заброшенности и пропадения жизни. Панели потрескались, кровать застыла на месте, как будто сглаженная временем. Лишь зловещий свис у люстры напоминал о жизни, словно расколовшаяся ветка. Все вещи казались мертвыми и ненужными, создавая атмосферу затухания и отчаяния....
А потом взял мою руку, крепко сжал ее и поднес к губам. — Ты была великолепна, Эли, — поцеловав запястье, сказал он. — Я тобой горжусь.
Эта похвала заставила мои щеки зардеться.
— А теперь рассказывай, — посерьезнел муж, и его пальцы снова прошлись по тонкой ниточке шрама. — Откуда это?
Создательница! А я-то думала, что супруг поверил в мою выдумку о порезе. По крайней мере, вчера он не пытался меня расспрашивать. Да нам и некогда было — сначала Штефан долго беседовал с арнами за закрытыми дверями кабинета, а потом… А потом нам было совсем не до разговоров.
— Я жду, — в синих глазах мелькнули алые искры. — Правду, Элиния.
Я смотрела, как они разгораются все ярче, видела выглядывающего из алого сияния зверя, но больше не чувствовала от него угрозы. Вчерашняя ночь полностью нас примирила.
— Эли? — поторопил Штефан.
И я рассказала. И о том, как услышала таинственный стук, и о жертвеннике, и об Арауре. И о душе Белвиля, что в жертвенном камне томилась.
Арн слушал молча, не перебивая меня и не задавая вопросов.
— Значит, легенды не лгали, — напряженно сказал он.
— Выходит, что так.
— Говоришь, тебе Микош помог?
— Да. Правда, он так и не признался, откуда старый язык знает.
— Вот и мне интересно, как безграмотный конюх сумел древний стобардский разобрать, — в голосе мужа зазвучали какие-то незнакомые нотки. — Ладно. Разберемся, — решительно произнес Штефан и добавил: — Вот попадем домой и во всем разберемся.
Он выглянул в окно.
— А когда мы туда попадем? — спросила я.
Оставаться в столице мне не хотелось. Пусть Оленден и называли самым блистательным городом мира, но я видела за его красотой лишь боль и кровь разграбленных стран и покоренных империей народов. Да и недавний визит во дворец оставил в душе ощущение гадливости и страха. Не нравилось мне, как император на Штефана смотрел. И запах смерти, что в Кер-Тауре витал, — тоже.
— Скоро, — ответил супруг.
Карета остановилась перед коваными воротами особняка.
— Очень скоро, — повторил Штефан, помогая мне спуститься с подножки и подняться по ступеням.
— Мы уезжаем. Гойко, зови Давора, через полчаса мы должны быть за пределами Олендена, — войдя в дом, громко сказал муж.
Ординарец, вскочивший при нашем появлении с кресла, просиял и радостно воскликнул:
— Наконец-то! Давно пора! В Стобарде нас небось уже заждались.
