В темной комнате было чувство заброшенности и пропадения жизни. Панели потрескались, кровать застыла на месте, как будто сглаженная временем. Лишь зловещий свис у люстры напоминал о жизни, словно расколовшаяся ветка. Все вещи казались мертвыми и ненужными, создавая атмосферу затухания и отчаяния....
— Дана Салта, не испытывайте мое терпение, — угрожающе произнес управляющий и полоснул старшую таким взглядом, что та поспешно отступила на шаг назад. — После обеда зайдешь ко мне, покажу, как книги учетные заполнять, — посмотрел на меня дан Кражич и, отвернувшись, вызвал следующего: — Злата Собжич.
Златка шагнула вперед. Щеки ее раскраснелись, на губах играла чуть смущенная улыбка.
Управляющий принялся задавать Златке те же вопросы, что и всем, но я не слышала ее ответов. Слишком уж красноречивым взглядом меня Салта одарила, видать, придумывала, как со свету сжить.
И ведь придумала.
Когда дан Кражич опросил всех слуг и ушел, мерзкая баба подкралась ко мне и больно дернула за руку.
— Что, радуешься? — прошипела она. — Думаешь, коли личиком смазливым дану угодила, так он тебя от работы избавит? Нет уж. Одна у тебя начальница — я. И подчиняешься ты мне, так и знай. А я не потерплю, чтобы какая-то девка безродная нос задирала. Учет свой будешь по вечерам вести, а днем в горничных походишь, не развалишься.
Старшая говорила, а сама недобрым взглядом меня буравила.
— Иди на хозяйский этаж, в комнатах милорда убраться нужно.
Она криво усмехнулась и пошла к двери, а я осталась стоять, глядя ей вслед. Знала злобная баба, как мне отомстить. Самый верный способ выбрала.
Сердце тревожно заныло. Всю минувшую седмицу я от арна бегала. А тот, будто чуял, все время где-то рядом оказывался. То на кухню спустится, то встанет спозаранку и по дому ходит, указания рабочим раздает, а то и сам в работу впрягается. А еще пробежки свои устраивает по утрам, как раз когда я золу выношу.
А теперь что же? Получается, напрасно я пряталась? И ведь не от него пряталась, от себя. От чувств своих глупых, что с головой накрыли. От взгляда алого, мрачного, от души звериной, что лютым волком в сердце стучится, впустить требует. И от того орнамента, что перед глазами вьется, на ткань полотняную просится.
