Пускай теперь докажут, что это не Вольдемар меня вечером посадил на короткую привязь.
Вот только мерзкий страх, липким комочком ворочающийся в низу живота, шепчет: «А доказывать никто и не будет…»
19. Участь надоевшей игрушки
Стоящие на столе часы выстроили стрелки в положение, означающие шесть часов утра.
Сейчас начнут просыпаться дети подземелья. Через полчаса в крыле для узников вспыхнет свет, оповещая о приходе нового дня. В начале восьмого начнется раздача завтрака. Если до этого времени никто не обнаружит труп Феди.
Страх разоблачения с новой силой накинулся на и без того сдавшие нервы.
Если хоть кто-нибудь заподозрит меня…
С кровати донесся стон.
Делаю вид, что сплю.
– Мне плохо, – жалуется Вольдемар, поднявшись и поводя по сторонам мутным взглядом. – Хорошо тебе, дрыхнешь…
Вот бы поменяться самочувствиями.
Мне похмелье, а Вольдемару боль в прокушенной руке, лихорадку от переохлаждения – сказалось лежание в мокром халате – и страх. Даже не страх – животный ужас.
– Доброе утро, дорогой.
– Дерьмовое утро, – бросает Вольдемар, поглаживая лоб. Лицо помятое, болезненно бледное, глаза красные.
– Может, водички принести? – предлагаю я.
– Или поспи еще немного.
– Выспался. И хватит дурацких предложений. Это ты виновата.
– Зачем ты меня напоила? – зло блеснув глазами, просипел парень.
– Я… не… ты не был пьяным.
Сын Великой Екатерины задумался. Он и в нормальном состоянии не отличается повышенной сообразительностью, а уж на похмельную голову и подавно.
– Мама говорит, мне нельзя пить. Если она узнает…
– Ты не пил, – поспешно киваю я, подобострастно улыбаясь.
– Не пил, – повторяет Вольдемар. При этом лицо наглядно противоречит сказанному. – Не пил.
– Я кушал… – попытался вспомнить парень.
– Покушал. – Я поспешно начала излагать свою версию событий вчерашнего вечера. – Сделал всего пару маленьких глоточков – не стоит и вспоминать. Потом прилег отдохнуть, немного позабавился…
– Позабавился? – растерянно хлопает глазами Вольдемар.
– Немного, – подтверждаю я, демонстрируя руку. Потом показываю следы зубов на груди. Они с обеда, но это мне было больно и поэтому запомнилось. Для него же укусом больше, укусом меньше – разницы нет. – Ты такой страстный был.
Недоверчиво покосившись на отпечатки зубов, опухшие, посиневшие, он хмыкает.
– Потом защелкнул наручники, и все.
– Все, Вольдемар, – поспешно киваю я. – Мы заснули.
– Я не выходил из комнаты?
– Точно? – глазки подозрительно суживаются.
