Нехороший блеск пробуждают инстинктивное желание отодвинуться.
– Точно, – киваю, подтверждая сказанное.
– А кто приходил? – не унимается парень.
– Вчера никого не было.
– Нет, Вольдемар. Все было тихо.
– Вчерашний вечер, – подсказываю я, – прошел так же, как и предыдущие.
На лице парня отражается мыслительный процесс, проходящий с большим трудом. Мое разгоряченное страхом воображение добавляет скрежет ржавых шестеренок.
Поглаживая руку, я жду.
– Ты не должна была заставлять меня пить вино, – заявил Вольдемар по прошествии минут пяти-шести. – Это ты во всем виновата. Если мама меня накажет…
Скрыв злость за робкой улыбкой, едва слышно шепчу:
– Ничего ведь не случилось.
– Никто не узнает, – поспешно перебиваю я, не давая сформироваться плохой мысли.
– Не узнает, – тягуче повторяет парень.
– Значит, ничего вчера и не было.
– Да, – приняв решение, подтверждает Вольдемар. – Ничего не было.
– Даже вспоминать не стоит, – произношу я, стараясь вдолбить в похмельные мозги нужную мысль. – Сними наручники.
Просьба проходит мимо ушей.
– Что? – Неожиданный вопрос повергает в ступор.
– Ты смотрела на меня? – взгляд Вольдемара впился в мое лицо с непривычной для него сосредоточенностью.
– Ты воспользовалась этим… э… чтобы посмотреть на меня?
– Я не делала ничего плохого.
– Не обманывай меня! – взвизгнул Екатеринин сынок и со стоном схватился за голову. Винное похмелье – страшная штука.
Вольдемар, шамкая губами, размышляет.
– Ты не должна была смотреть на меня!
О чем он вообще говорит?
Усталый мозг никак не может понять причину агрессии. Если только… он не старается скрыть поросшее густым мехом тело. Если это его ужасная тайна, тогда вопросы имеют смысл.
– Я на тебя не смотрела.
– Правда, Вольдемар.
– Открой наручники, пожалуйста, – прошу я, пытаясь переключить внимание парня на другую тему.
Скривившись, словно пришлось проглотить лимон, Вольдемар достает из кармана связку ключей и бросает мне.
Освободив руку, возвращаю ключи.
Звякнув, они скрываются в кармане фрака.
– Мне плохо, – пожаловался парень, потирая виски.
– Бедненький, – засуетилась я, – полежи немного.
– Отвали, – огрызнулся он, отмахнувшись.
Удар пришелся на опухшую кисть.
От боли слезы брызнули из глаз.
– Я буду выжигать. Не мешай.
– А еще лучше, иди в камеру. Ты мне мешать будешь.
– Но я тихо-тихо… – лепечу я, сжимаясь, словно маленькая девочка в ожидании чудовища из темного чулана. Покидать иллюзорно безопасную комнату страшно.
Бесшумно приоткрывается дверь.
