Просунувший в образовавшийся зазор голову карлик частит:
– Великая Екатерина – мать… матушка ваша – велела напомнить, что сегодня нужно побыть в комнате. Напоминаю. И еще. Мне помощь в одном деле нужна, можно…
– Забирай эту, – не оборачиваясь, бросил Вольдемар. – А мне некогда.
Карлик удивленно кривит бровь. Он-то ожидал возражений, недовольства.
– Хорошо. А потом ее куда?
– Ясно, – кивнул Господин Кнут и приказал мне: – Пошли. Поди не перетрудилась, не грех и отработать пропитание.
Карлик, оставив дверь приоткрытой, отступает в глубь коридора.
Обернувшись, я обнаруживаю, что Вольдемар уже склонился над аквариумом, выбирая очередную жертву творческого вдохновения. Выжигательный прибор, пристроенный на угол стола, едва слышно потрескивает, накаляясь.
Не сказав ни слова, выхожу. На душе мерзко. За человека не считают.
Захлопнув за мной дверь, надсмотрщик проворно топает в направлении камер.
Дверь, отделяющая блок кухни и комнаты Вольдемара от прочей части подземелья, уже открыта во всю ширину.
Господин Кнут решительно проходит через нее.
Значит, мне не завтрак готовить придется…
Приближаемся к туалету и банно-прачечному комплексу.
Не замедляя шаг, карлик сворачивает налево.
«Он все знает», – я обмираю. Желание сесть на пол, закрыть голову руками и… будь что будет – становится нестерпимым.
Но страх настолько силен, что тело продолжает двигаться на автомате, не согласуя действия с разумом. Шаг, еще шаг…
Тело Феди лежит на полу. Вместо лица – черная кровавая каша, из которой нелепо выступают белесые кости и обнаженные по самые десны зубы. Ярко блестит золотая коронка. Сквозь рваные раны на груди проступают дуги ребер. Из распоротого живота вывалились зловонной кучей клубки сизых внутренностей.
Неожиданно сильный рвотный позыв бросает на колени.
Желчь обжигает носоглотку.
Сквозь кашель я различаю хохот карлика.
– Какие мы нежные, – презрительно кривится плешивый Призрак, пристроившийся у шкафа. – Ты зачем ее привел?
– А ты сам хочешь с обглодышем мараться? – с ухмылкой поинтересовался Господин Кнут. – Я вот лично такого желания не имею. Худосочная, проблевалась?
– Да, – зажимая рот ладонью, просипела я, не уверенная в окончательности победы воли над желудком.
– Тогда бери мешки и упаковывай тело.
Не понимая происходящего, но повинуясь въевшемуся в кожу страху, поднимаюсь на ноги и бреду к телу Феди. Стараюсь не смотреть на развороченный живот, на бесстыдно выставленное на обозрение сморщенное мужское достоинство, на изуродованное лицо.
