В тесной комнате без окон скрывался тревожный парадокс — две души, истощенные борьбой и надеждой на выздоровление. Они искали прикосновение к свободе в гнетущей упорядоченности, хохотали безумной песней жизни над привычным концом. — Этот рассказ охватывает момент сознательного выбора, когда боль становится толчком к взрыву, и как слабое человеческое желание превращается в невероятное подлинное бессмертие....
Мне нужно укрытие, — приказал я ему и обернулся к Косте: — Отходи к машине. Я их задержу. Когда заведешь — подашь условный сигнал!
Молча кивнув, Сибирцев вышел на улицу.
Послышался ужасающий треск. Гардеробщик, здоровый парень, с корнем выворотил тяжеленную дубовую стойку, повалил ее на пол напротив заветной двери и уставился на меня глазами побитой собаки.
— Шут с тобой, вали в зал, пока не началось, — сжалился я.
Гардеробщика как ветром сдуло. Вставив в «кипарис» последний оставшийся «магазин», я спрятался за импровизированной баррикадой.
"Бу-бу-у-ух!!! — оглушительно рванула эфэшка.[29] Со звоном осыпались разбитые стенные зеркала и стеклянные двери. Из моей баррикады веером полетели щепки, но, по счастью, она все же сдержала смертоносный вихрь. «Грамотно начали. Молодцы!» — мысленно одобрил я и, вынырнув на миг из-за стойки, полоснул очередью по дверному проему.
Судя по всему, противнику мало не показалось.
В следующий момент снаружи послышался условный Костин сигнал — один длинный гудок и два коротких. Пальнув для профилактики в сторону невезучей «подмоги», я выбежал на улицу. В мотеле и его окрестностях царило нездоровое оживление. За окнами жилых корпусов мелькали силуэты испуганных людей. Отовсюду доносились шум отъезжающих автомобилей и возбужденные крики. Я отчетливо разобрал три слова: «наезд» и «ментовская крыша».
