В окружении каменных плит старинного замка, робиями стоящая черноволосая Сура-Шейндля в полутени, смотрит на языковую вязь и шепчет свое горе. Маленькая девочка, не дремлющая и несущая тяжесть одиночества под защитой лишь мечты о своей мамочке.
В соседнем — поселке. Он там вроде вольного поселенца.
* * *Николай вновь конвоировал Соньку к бараку. Под ногами уже скрипел снег, было холодно и ветрено. Оба молчали до тех пор, пока начальственный барак не исчез за поворотом. Первым заговорил охранник.
— Я принес тюленьего жира. Через два дня синяки сойдут.
— Благодарю.
— Что тебе еще нужно?
— Пока ничего. Будет нужно, скажу.
Они дошли до арестантского барака, и Сонька скрылась за дверью.
* * *На следующий день Соньку повезли в поселок вольных поселенцев в сопровождении двух охранников.
Повозка, запряженная худенькой лошадкой, подпрыгивала на выбоинах и ямах, дремавший конвоир изредка во сне вскрикивал и просыпался. Воровка тоже подремывала, сонно наблюдая, как охранник лупцевал лошадь кнутом.
* * *Этот поселок ничем не отличался от арестантского, в котором проживала Сонька. Те же деревянные бараки, те же люди, серые от одежды, погоды, жизни.
Повозка с Сонькой въехала на улицу, делящую поселок на две половины, и остановилась.
— Веди!
Второй охранник подтолкнул засидевшуюся на повозке Соньку, и они пошли по улице. Вскоре им навстречу вышел младший офицерский чин, внимательно посмотрел на прибывшую женщину, с недоверием спросил одного из охранников:
— Это и есть та самая Сонька?
Охранник заржал.
— Та самая! Не похоже?
Офицерский чин брезгливо пожал плечами, многозначительно заметил:
— Жизнь.
Охранники и Сонька пересекли весь поселок и остановились на самом его отшибе, у одиноко стоящего барака. Этот барак казался каким-то заброшенным, никому не нужным.
Один из охранников заходить не стал, второй вошел следом за младшим чином, который жестом пригласил Соньку проследовать в помещение.
Внутри было так темно, что глаза не сразу обрели способность что-нибудь увидеть. Они почти на ощупь прошли в глубь барака, и в это время до слуха донесся чей-то сдавленный то ли плач, то ли рев.
Его почти невозможно было узнать. Он сидел в клетке с толстыми железными прутьями, лицо заросло густой клочковатой бородой, одежда была изодрана в клочья.
