Лейтенант Соколов не задавал лишних вопросов ротному командиру — его подчиненный знал все больше, чем говорил на фронтовой кухне. Весна 1942 года уже уходила в память, а лето жарче обычного, раскаленные брони смотрелись как стальные призраки на фоне безоблачного неба.
В двух домиках, где до войны жил сторож и размещалась администрация парка, танкисты устроили себе казарму. Но выспаться по-человечески не удавалось. Целыми днями они занимались текущей профилактикой матчасти, а по ночам уснуть не давал грохот боев на окраине города.
– Ну что? – с надеждой спросил Блохин, когда Соколов повесил на гвоздь свою пилотку.
– Никто не хочет этим заниматься, – вздохнул лейтенант и уселся на лавку, гладя, как мирно посапывают на самодельном лежаке под солдатскими шинелями Проша и Фрося.
– Населению? – хмуро переспросил Блохин. – А они хоть видят, в каком положении население? Кто мог, ушли за реку.
– А что делать? – вздохнул Алексей. – Не сегодня-завтра в бой. А их куда? Не в танк же с собой брать?
– Может, я поговорю со старшиной. Тут один землячок нарисовался. Возьмет мальцов на кухне помогать. Где картошку почистить, где котелки помыть, лошадей накормить.
– У меня в экипаже чеченец есть молодой, – добавил Соколов и усмехнулся: – Горячий горец, джигит! Тоже переживает, что война, а гибнут не только солдаты, но и женщины, и дети.
– Заскрипишь тут, когда аж до Воронежа дошли. Эх, лейтенант, порой хочется, как встарь – рвануть рубаху на груди и в штыки. Бить, рубить, колоть, зубами грызть.
В комнату, деликатно покашливая, вошли танкисты обоих экипажей. Вытерли ноги о раздобытый где-то Бабенко половичок. Не было только самого механика-водителя.
