Лейтенант Соколов не задавал лишних вопросов ротному командиру — его подчиненный знал все больше, чем говорил на фронтовой кухне. Весна 1942 года уже уходила в память, а лето жарче обычного, раскаленные брони смотрелись как стальные призраки на фоне безоблачного неба.
А перед глазами небо в мутных разводах пыли и дыма.
– Скорее! – кому-то срывающимся голосом крикнул механик-водитель. – Не дотащу!
Разрывов больше не было, зато звонко стреляла пушка «семерки». Этот до боли родной звук Соколов, кажется, узнал бы из тысячи других выстрелов. «Огрызается, – подумал Соколов, пытаясь подняться на ноги. – Значит, живы мы!»
Рядом оказался Омаев, он подхватил командира с другой стороны и потащил вместе с Бабенко к танку.
– Уходить надо, быстро уходить, – хрипло твердил Алексей, когда его головой вперед заталкивали в передний люк.
– Уйдем, Леша, обязательно уйдем, – звучал рядом добрый голос Бабенко. – Сейчас, только люк закроем.
Муть в глазах стала понемногу исчезать. Омаев подложил командиру под голову свернутую танкистскую куртку. Танк плавно пошел назад, потом встал и тут же резко ударил орудийный выстрел. Гильза звякнула где-то рядом.
– Бронебойным! – крикнул сверху Логунов. Зажужжали подшипники, башня стала разворачиваться. – Семен, приготовься, когда поровнее будет!
Танк переваливался с боку на бок, нырял в ямы.
– Короткая! – гаркнул наводчик. Танк почтит мгновенно замер, чуть качнувшись вперед.
– Дорожка, – крикнул в ответ механик-водитель, и снова звонко ударила пушка, гильза со звоном упала рядом с головой Алексея.
Танк опять пошел, набирая скорость, снова резкий поворот, потом довольный возглас Логунова. Наверное, он видел, как болванка прошла мимо.
Алексей постепенно приходил в себя, мысли прояснялись, только очень болела голова, и каждый выстрел отзывался в ней острой болью. Бабенко нас обязательно вывезет – эта мысль не выходила из головы. Это было надеждой, уверенностью и своего рода молитвой. Только не ошибись, Семен Михайлович, только не ошибись.
Но Бабенко не ошибался, он чувствовал машину даже не руками на рычагах и ногами на педалях, не по слуху, не по вибрации двигателя – он чувствовал танк, как собственный организм.
Еще один удар в башню, что-то со скрежетом задело справа по крылу. Логунов трижды выстрелил почти без интервалов, а потом вдруг все стихло. Только мерно гудел двигатель, возбуждаясь на неровностях дороги. Потянуло свежим воздухом. Наверное, Логунов открыл верхний люк.
