В темном лесу, где любовь тонет в чернилах криминального мира, профессионально мрачный полицейский вынюхивает машины подозреваемые в кражах. Его нетерпение напоминает голодное дыхание ночи, а выдающийся радиоактивный фон делает все более ужасным этот поисковый путь.
– Не пойдет, – сказал он решительно.
– Ро-одик… – протянула она, томно полузакрыв глаза.
– Не пойдет. Не гожусь я в шестерки.
– А что будешь делать, когда завод окончательно закроют?
– Когда закроют, тогда и буду думать, – сказал он почти грубо. – Пойду стоянку караулить, звали уже…
– А это не означает – в шестерки?
– Это означает – в сторожа. Разные вещи.
– Ну ладно, – сказала она неожиданно покладисто. – Я, конечно, к тебе с этой идеей еще подвалюсь под бочок, не отступлюсь так просто.
– Почти.
– Как ребеночек, прости меня… Ездил бы на «тойоте» – вот и самоутверждение налицо.
– Лика…
– Молчу, – подняла она узкую ладонь с массивным перстнем, остро сверкнувшим белыми и зелеными лучиками («Куплено Ликой»). – Я сегодня из-за всех успехов расслабленная и покорная мужской воле… Хочешь, стану совсем покорная? Мы когда последний раз заставляли этот диван краснеть? Бог ты мой, недели три назад… Я, конечно, свинюшка, но работы было выше крыши… Иди сюда.
– Зойка…
– Я ей сказала, чтобы держалась подальше. Только не надо столь укоризненно шевелить бровями и ушами – уж то, что папа с мамой иногда занимаются любовью, у тринадцатилетней девки шока не вызовет… Она и так уже вчера спрашивала, не в ссоре ли мы – давненько, говорит, не уединялись… Даже ребенок понимает.
Когда-то это действовало на него, как удар нестерпимого жара, но с переменами Родион чем дальше, тем больше ощущал тупое равнодушие, в мыслях желал ее по-прежнему, а вот естество пару раз почти что и подводило, однажды, надравшись и страстно желая ее унизить, прямо-таки изнасиловал, обходясь грубо и пренебрежительно, словно со случайной проституткой – хорошо еще, она сама была изрядно выпивши и ничегошеньки не поняла… Решила, это такие игры.
Пока Лика снимала с него рубашку, Родион тщетно старался вызвать в себе желание, лихорадочно прокручивал в памяти кадры из порнушек, представлял на ее месте Маришку потом секретаршу Колыванова, стоявшую перед ним на коленях – ничего не помогало, плоть оставалась вялой.
