Май 1773 года. Нижнее Дунайское побережье: луна скользит по небу, заливая зловещим светом степь и крутые берега, переливаются в реке сплетенные колючие заросли, а вокруг – легкий запах полыни и яблоневых цветов. Тишина тихой лунной ночью не кажется пустотой, а живостью природы....
Как-то неожиданно все… Я об этом не думала…
– Дело опасное, еще раз говорю, – погладив Бояну по спине, снова предупредил Ляшин.
– Ну уж, не опаснее того, что со мной было! Когда начинать надо?
– Вчера… И это еще – срочно, важно!
* * *Через три дня Бояна превратилась в рыжую смуглянку. Так что вряд ли хоть кто-то мог сейчас признать в ней драную кошку Юртик Кеди. С раннего утра, облачившись в свой скромный наряд, девушка вновь подалась на рынок. Послушать базарные сплетни, местечко себе подыскать. Следовало быть осторожной – несмотря на русское войско, нравы в Гирсове царили дикие, одинокую девушку вполне могли украсть и продать.
– Служанки нужны, да, – достопочтенный Фарух, торговец тканями и посудой, почесал свое толстое пузо и, склонив голову, внимательно осмотрел девушку.
Бояна невольно попятилась – слишком уж хорошо она знала подобные взгляды. Так обычно смотрели работорговцы или главные евнухи – оценивали.
– Вах, вах, – горестно поцокал языком достопочтенный Фарух.
– Так я в служанки хочу, а не в любовницы! – синие очи взъярились гневом.
– Ну, дева… Одно, знаешь, другому не мешает, вах! – торговец принялся расчесывать бороду узорчатым костяным гребнем. Беседуя с девушкой, он, однако же, не упускал из виду и возможных покупателей:
– Э, ханум! На шторы, на скатерть бери! Настоящий шелк, смотри, как переливается! А? Хочешь парчу? Парча есть. Да и сукно у меня, сама знаешь, хорошее. Вах, вах, Валик-джан! Не проходи мимо.
Достопочтенный Фарух вновь повернулся к Бояне:
– Одно другому не мешает… А помогает! Только тебе откормиться надо, да.
– Да как же я откормлюсь-то, дядюшка Фарух? Коли на службу никто не берет?
– И то правда, – снова оценивающий взгляд. – Сирота, говоришь? И родичей нету?
– Так да. Пока вот с маркитантами мыкаюсь.
Бояна сделала горестное лицо – вот-вот заплачет.
– Я бы тебя к себе взял, хоть ты и тощая, – понизив голос, откровенно признался торговец. – Да только жена у меня больно ревнивая. И служанки у нее – старушки сорокалетние. Я же христианин, мне гарем не положен. А так бы…
– Так, если скажете, дядюшка Фарух? Я уж отслужу.
– Скажу, скажу… Ты заходи, дева. Тебя как звать-то?
– Бо… Тамия.
Такая же история вышла и с зеленщиком, и с торговцем коврами.
