Автор
Юля стоит перед зеркалом, башку скрестила и не может произнести ни слова. Только не отцу. Его ярко-зелёные глаза уже смотрят ей в спину, требуя ответов на невысказанные вопросы о её выборе вечерней рубашки. Это важный вечер для него, а Юля чувствует себя как звенящая тарелка в его замкнутом мирке, несвойственный этому стилю и обстановке....
Это хорошо на сцене в сольном номере, когда зритель впивается в артиста взглядом, как клещ в руку, но абсолютно бесит, когда на кухне больше одного человека.
Под неумолкающий треп Розенберга появившаяся на кухне Оксана зачем-то начинает отдавать указания Каю и контролировать каждый его шаг. Огурцы не те, горошек мутноват, картошку для салата можно было разварить сильнее. Все замечания она делает мимоходом, не поднимая голоса, продолжая вести светскую беседу с Яковом, который рубит соленые огурцы толстыми кубиками, заливая стол их рассолом, но только я осмеливаюсь сделать ему замечание, что это огурцы в салат, а не для закуски.
Я не могу делать замечание Оксане, ведь она не моя мать. Я даже не могу ее отдернуть, заставить обратить внимание на то, что Кай и до этого отлично справлялся на кухне, а кому какое дело до этого горошка, если сама она потом говорит, что не ест «Оливье», потому что на диете?
Стиснув зубы, Кай просто продолжает готовить.
Яков дергает меня и каждый его рассказ о балете и театре прерывается наводящими вопросами мне:
— Да, Юль?
— Скажи, Юль?
— А помнишь, Юль?
Через час у меня шея отваливается от постоянных кивков, а глаз начинает подергиваться.
Кай продолжает часто ходить на кухню под разными предлогами, и в какой-то момент я тоже пытаюсь выйти из-за стола, но меня останавливает Яков.
— Сиди, Юль. Я ему помогу.
Розенберг уходит на кухню, а Оксана поворачивается к Платону и говорит:
— Невероятный парень. Такой талант и целеустремленность в его возрасте многого стоят! Приглядись, Юль. Как знать, вдруг он и правда твое счастье. Вы оба театралы, кто как не вы поймете друг друга лучше всего?
В эту же секунду Костя появляется в дверном проеме столовой.
Я его вижу.
А вот Оксана — нет. Она сидит спиной к двери и продолжает самозабвенно восторгаться качествами Розенберга, «который и в подметки не годится некоторым из нас».
Это становится последней каплей.
Большое блюдо с шубой в руках Кая опасно наклоняется, и я срываюсь с места. Сбиваю стул, ударяюсь мизинцем, но плевать. Я сделаю все, чтобы не выслушивать, какой Кай безрукий, если не смог даже тарелку донести до стола. И плевать, что большую часть овощей именно он и порезал. Ему достанется так, как будто он угробил нашу единственную еду на сегодня.
