В канун новогодних праздников 1941 года началось контрнаступление советских войск под Москвой. Германская армия вынуждена была откатиться в оборону из-за истощения ресурсов и потерь солдат. Атмосфера стала напряженной, как в гидронавтской лодке — каждый шаг важен для наступления....
Стадный инстинкт сработал, – сказал Слесарев, вдруг осекся и исподлобья уставился на Хлебникова.
– Таки бес попутал, Вениамин Георгиевич? – осведомился Глеб. – Вы подались в бега, а все остальные, ведомые стадным инстинктом, полетели за вами. Ситуация была удобная. Боец, который за вами присматривал, оказался в слепой зоне.
– Будем откровенны, лейтенант, – произнес Хлебников. – Ты подумай, пошевели мозгами, поставь себя на наше место. Допустим, ты не ошибся, один из нас и есть Амосов. Двое других вроде ни при чем, однако сутки просидели с предателем в болоте, потом еще двое суток – в землянке.
– Что за чушь? – Шубин поморщился.
– Конечно, чушь, – сказал Хлебников. – Но я знаю, что в стране происходит, за своими бравурными репортажами с полей и цехов вижу реальную картину. Хватали народ и не за такое. Стоит в органы попасть, и уже не выйдешь, дело сошьют и за решетку упрячут. Ты это должен знать, поскольку человек неглупый, хотя и молодой. Пусть и ошибся ты с Амосовым, нет тут такого.
– Вы не сгущаете, Вениамин Георгиевич? Не возводите ли в систему отдельные ошибки?
– Да иди ты, лейтенант, со своими отдельными ошибками! – Журналист побледнел, задрожала губа, обросшая щетиной. – В тридцать седьмом семерых из нашей редколлегии забрали. Они врагами оказались, в заговорах против товарища Сталина участвовали.
– Куда бежать-то собирались, Вениамин Георгиевич?
– Да хрен его знает. Куда бог пошлет. Но точно не к немцам. Не тот я человек, и зря ты на меня думаешь. К партизанам пошел бы, не к Разжигаеву, так к другим. Потом эта история забылась бы.
– А вы, товарищи, тоже боитесь, что вас закроют и не выпустят? – спросил лейтенант.
– Не знаю, товарищ Шубин.
