В канун новогодних праздников 1941 года началось контрнаступление советских войск под Москвой. Германская армия вынуждена была откатиться в оборону из-за истощения ресурсов и потерь солдат. Атмосфера стала напряженной, как в гидронавтской лодке — каждый шаг важен для наступления....
Команды старших фрицы пока выполняли, но в огонь и воду не бросались, берегли свои жизни.
Заработал пулемет, посыпалась земля с косогора. Схватился за живот и покатился вниз красноармеец Шпагин, рослый привлекательный парень из Подмосковья. К нему подобрался Бердыш, стал трясти за плечо. Боец был уже мертв, пронзительно смотрел в небо.
Посыпались гневные выкрики. Красноармейцы открыли хаотичный огонь. Заработали «дегтяри».
Немец с пулеметом уткнулся носом в снег, а ствол его оружия задрался в небо. На замену ему приполз другой, но и этот долго не продержался.
Откуда-то взялся офицер в фуражке с лихо задранной тульей, стал призывать своих бойцов не посрамить великую Германию. Немцы поднялись в атаку так, словно сделали ему одолжение, пробежали десять или пятнадцать метров и залегли.
Звуки сливались в невообразимую какофонию. Орали и строчили красноармейцы, снова ругались братья Ванины, не поделившие пулемет. Методично вел огонь из «дегтяря» невозмутимый красноармеец Косаренко.
Немцы отвечали из карабинов.
Шубин охрип, призывая бойцов держаться. Но им и так было понятно, что отступать нельзя. Только выбежишь на мост, тут тебе и конец. Пот хлестал с лейтенанта как на курорте в знойный день. Он ловил в прицел перебегающие фигуры, одного, кажется, убил, другого ранил, но меньше врагов не становилось.
Охнул красноармеец Извозчиков, сполз с обрыва, зажимая простреленное плечо. Автомат покатился к реке, боец машинально потянулся за ним и взвыл так, как будто руку ему резали без наркоза.
– Отстань от меня, иди, стреляй. Я сам справлюсь, большой уже! – прошипел Извозчиков.
Краев убедился в том, что ранение не смертельное, и вернулся на позицию.
Немцы подкрадывались все ближе, стали бросать гранаты, перебегали в дыму. За спиной своих солдат поднялся офицер.
В этот момент его и срезал меткой очередью Федор Ванин, не удержавшись, разумеется, от комментария:
– Утер я тебе, Гришка, нос!
– Подумаешь, заслуга.
В какой-то момент немцы словно уперлись в барьер, легли и стали зарываться в снег. Продвинуться дальше они не могли, да особо и не старались, передергивали затворы, стреляли. Их лица были как на картинке, бледные, щетинистые.
«Расхотелось фрицам воевать, – со злобой подумал Шубин, опустошая третий диск подряд.
