В этой книге ты окажешься в потрясающей ситуации: бесправной рабыне, которую превратили из юриста в бесправную собственность могущественного дракона. Страх и нервное напряжение переполняют тебя, когда понимаешь, что бежать тебе некуда — только одна застекленная комната со склоняющимся над тобой драконом....
"
"Я нежно улыбнулась (тренировалась перед зеркалом последние несколько дней) и села в кресло напротив Сорина. Он вздернул брови, но ничего не сказал. Я решила наклониться и якобы поправить ремешок на туфле, чтобы ненавязчиво продемонстрировать Сорину линию шеи и то, как волосы красиво падают на плечо (так наклоняться я тоже тренировалась).
Репетируя это перед зеркалом, я не учитывала, что в этот же самый момент Сорин решит наклониться за домашними туфлями и мы стукнемся лбами.
— Кош-ш-шка!.. — прошипел он, потирая голову.
— Сам такой, — буркнула я и вдруг разозлилась.
Почему этот дракон такой невыносимый?! Сколько можно из-за него мучится? Почему, что бы я ни делала, я все делаю не так?
И вообще… чертова бабка!
А еще я опять хочу шоколада.
— Зачем ты сюда пришел? — буркнула я, потому что вести мирный диалог и соблазнять у меня не получалось, а вот поругаться хотелось.
— Это мой дом, — хмыкнул Сорин. — Хочешь сказать, что я…
— Хочу сказать, что я здесь бываю каждый вечер, — отрезала я.
— Похолодало, — ухмыльнулся Сорин. Он снова откинулся на спинку кресла и сейчас сверлил меня любопытным взглядом черных глаз. — Решил погреться.
— Ты же дракон, — фыркнула я, скопировав его позу.
— И что?
— Ты буквально можешь производить огонь. Какое еще «похолодало»?
— Ты из-за беременности тоже можешь, а ноги в такую погоду все равно мерзнут, — отбрил Сорин и вытянул босые ступни ближе к огню.
Почему-то в этот момент он ужасно напомнил ершистого подростка, изо всех сил отстаивающего свое право курить за школой.
Я снова повторила его жест, потому что в огромных каменных залах поместья и правда становилось зябко, а у камина, в мягком устеленном покрывалом кресле, было тепло и уютно.
Я исподтишка рассматривала Сорина: то, как огонь бросает блики на его скулы, очерчивая их выразительнее, то, как мерно поднимается и опускается его грудь, закрытая тканью простой домашней рубашки, как ткань расстегнутого камзола играет в свете пламени.
То и дело взгляд соскальзывал на его приоткрытые губы, на острый угол кадыка, на шею и подбородок, уже покрытые тенью щетины, на босые ступни — и снова устремлялся вверх.
Кош-ш-шка…
Я и сама не заметила, как переняла у Сорина это ругательство и начала употреблять его к месту и не к месту.
