Поезд древний и скрипучий, составлен из разнородных вагонов — от общих до плацкартных. Колеса бодро хлопочут по путям, ускоряясь с каждым километром. Вокруг лишь безымянный полустанок и бесконечная серость степной простор, наполняя атмосферу тихой тревогой.
Сивый занервничал, стал ерзать, прятать глаза.
– Гражданин начальник, вы сейчас о чем? – заныл он. – Не знаю я ничего ни про какую «Аркадию»… Давай уж лучше про кошелек. Ну, стырил я у этого вислоухого лопатник, да там и бабок-то, поди, было хрен да маленько… Ну, каюсь, бес попутал, но я исправлюсь, на работу устроюсь, а про «Аркадию» не знаю… Что такое «Аркадия», кабак, что ли?
– Ладно, заткнись, – перебил Алексей. – Ты не Сусанин, а мы не поляки, чтобы нас в трех соснах водить. Решил в болвана сыграть? Не прокатит.
– Точняк, – ухмыльнулся Чумаков.
– Без базара, – добавил Вишневский.
– В противном случае клепаем дело, и ворота колонии гостеприимно открываются, – доверительно сообщил Алексей. – Причем происходит это быстро, и садишься ты надолго, поскольку социалистическая законность – штука суровая.
– Да не знаю я ничего… – канючил воришка, снова прятал глаза. Возникало стойкое опасение, что если он в чем-то и признается, то не сегодня. Напрягся Чумаков – у парня зачесался кулак. Алексей глянул предостерегающе – все равно не поможет. Сивый испытывал страх, который всячески пытался скрыть, но он пробивался из всех щелей.
– Ладно, – сменил тактику Алексей. – Допускаем, гражданин Меринов, что ты счастлив в неведении, а нас подвела интуиция и многолетний опыт. Ночку перекантуешься в здешнем санатории, а утром придем, будем оформлять дело по твоим злостным антиобщественным деяниям. Пашка, договорись с Евдокимовым, чтобы приютили терпилу, а завтра в тюрьму отвезем.
Он внимательно следил за физиономией Сивого, когда Чумаков стряхивал того с табурета. Воришка кусал губы, колебался, лицо страдальчески искажалось. Противоречия бились в человеке смертным боем.
– Не передумал, Сивый?
– Начальник, да не знаю я ничего… – снова тянул тот сказку про белого бычка.
