Отвращение, обида, даже желание отчетливо читались на его лице, пока он сидел вот так, ни разу больше не взглянув на меня и чувствуя мой взгляд — беспомощный и жалкий.
— Где ты живешь? — недовольно спросил он. Я ответила, ощущая звенящую пустоту в душе. Теперь не было даже страха перед его неминуемым уходом, я просто отупела от бессилия и мысленно махнула на все рукой.
Он остановил машину возле моего подъезда и, не сказав ни слова, поднялся со мной в квартиру. Все, что последовало дальше, было чудовищной пыткой, невыносимее и ужаснее того, что мне уже пришлось испытать. Я чувствовала себя вывалянной в грязи, я чувствовала эту грязь физически, так что хотелось содрать ее с себя вместе с кожей. Я знала, что не способна вызвать у него даже чувство жалости, и вызывала отвращение в самом желании. Пытка казалась тем ужаснее, что источником ее был не мерзавец Ник, не осточертевший мне Рахманов, а человек, которого я любила когда-то. Хуже того — любила и сейчас.
Я смотрела на него, едва сдерживаясь, чтобы не кричать от боли, гладила его лицо, надеясь обнаружить хотя бы тень чувства, и с ужасом понимала, что ничего не значу для него. И моя нелепая любовь, и мое отчаяние были так сильны, что я не видела выхода для себя и теперь нашла бы, наверное, извращенное удовольствие в предательстве Павла, окажись он и в самом деле человеком Ника.
А он как будто вымещал на мне свое разочарование. Его раздражало, что я не даю себе труда играть нужную роль, оставаясь покорной и жалкой. Наверное, он бы предпочел сильного врага, с которым стоит бороться.
Да, наше свидание было полно безнадежности и горя, но я была согласна и на такое. Сейчас я бы согласилась на что угодно, лишь бы быть рядом с ним. «Если я и это переживу, — с невеселой усмешкой подумала я, — значит, человеческого во мне совсем не осталось».
Однако ему быстро надоело играть в былую любовь. Павел взглянул на часы и поднялся.
— Мне пора, котик, — сказал он, и от того, что он назвал меня этим чужим и таким пошлым в его устах словом, мне стало так тоскливо, что мои душевные страдания дошли до спасительного отупения чувств, я просто фиксировала те или иные слова, не пытаясь их осмыслить. Они скользили по поверхности сознания и казались даже забавными.
Я сварила кофе, ожидая, пока Павел примет душ и оденется, и с улыбкой пристроилась рядом с ним в кресле. Он сделал пару глотков, но видно было, что ему не терпится уйти.
— Ну, что ж… — Взгляд его натолкнулся на мое лицо, и он вдруг удивленно замер.
